Первый раз в жизни молодой каретник проснулся неспешно. Когда он открыл глаза, солнце уже стояло высоко, а певчие птицы изо всех сил вытягивали свои складные трели. Молодой человек оглянулся, ведь спустя пару мгновений обнаружил себя на досках в одиночестве, заботливо укрытый одеялом.
– Гриша? – не проснувшимся ещё голосом произнёс Федя и резко приподнялся, усаживаясь.
Он тревожно оглядывал открывшийся на залитое светом васильковое поле, среди которого внезапно возник и потерянный каретником юноша.
– А, Федюша! – отозвался Григорий, неспешно переступая через цветы, и подошёл к навесу, – встал уже? Я не помешал тебе?
– Чем же ты мог бы мне помешать?.. – озарился улыбкой Фёдор, а потом вылез из повозки с помощью протянутой чужой ладони.
– Испей воды и сходи умойся, если нужно, – продолжил Аксёнов как бы непринуждённо, но в словах его явно угадывалась забота.
Гриша протянул товарищу двумя руками плошку с набранной в неё родниковой водой, другой посуды он попросту в повозке не нашёл. Прежде чем прикоснуться к посуде, Фёдор ещё раз взглянул в чужие глаза, а потом приложил свои руки к чужим и притянул плошку к губам. Аксёнова этот невольный трепет в пальцах заставил улыбнуться тоже. Юноша отвёл взгляд, и только капли студёной воды, случайно выскользнувшие из посудины на ладони, вновь привели его в чувство.
– Поди… Поди умойся… – тихо и торопливо проговорил Гриша, указывая в нужную сторону, – там, в низине… родник.
Молодой каретник ничего на это не ответил, а лишь опустил свои руки, кивнул и стал спускаться с пригорка. Молодой человек предполагал, что его друг хочет на мгновение побыть один.
Тем не менее, у подножия небольшого склона, куда и отправил его товарищ, действительно был родник. Федя присел у самого его истока и зачерпнул воды. Проточная влага приятно обволакивала колючим холодком пальцы, отчего те на секунду немели, а потом даровала свежий румянец щекам. Капли скатывались по загорелой шее и исчезали в вороте рубахи, впитываясь в ткань.
Гриша же остался стоять как был. По его ладоням в этот момент прокатывался жар. Он приложил их к ещё холодному дну плошки, чтобы те меньше подрагивали, а потом глубоко вздохнул и огляделся по сторонам.
При возвращении друга, Аксёнов уже сидел на козлах, держа в ладони что-то вроде свёртка, поэтому на каретника юноша сразу обратил внимание:
– Как тебе водица? – будничным тоном спросил он, чуть задирая голову, чтобы взглянуть на подошедшего.
Каштановые пряди тогда откинулись с его лба и осели на плечи.
– Если ты про ту, что была из посуды, то воды слаще я не пил, – с озорной улыбкой проговорил Федя, потряхивая ретивыми смольными кудрями на макушке и плюхаясь на козлах рядом.
– Я вот ещё собрал, держи, – быстро растерявши весь пыл, ответил Григорий и вложил в руки товарища кулёк из платка.
Платок тот был величиной с две ладони, и когда тот раскрылся, то из него покатились синие ягоды черники.
– А ты сам-то ел? – настороженно поинтересовался Фёдор и повернул голову.
– Да-да, конечно, – закивал Гриша и скорее отвернулся.
После этих слов Федя наконец выдохнул и смог есть. Чтобы не смущать товарища, закидывая ловкими пальцами ягоды в рот по одной, он встал и отошёл чуть подальше.
Конь преспокойно жевал траву вокруг повозки, а Аксёнов непонятно от чего продолжал румяниться. И никак ему было не остыть.
– Что ж за напасть-то, – пробурчал себе под нос Григорий, но тут же развернулся, когда его окликнули.
– Гришенька!
Юноша с трепетом забегал глазами, а потом сфокусировал взгляд на стоящем рядом Феде.
– Держи, – сказал тот и одел на голову друга венок из васильков.
Аксёнов хоть и видел, что было в руках у товарища, но ладонью всё равно провёл по шелковистым лепесткам, не отводя от Фёдора взгляда.
– За что мне это? – совершенно искренне спросил Гриша.
– Просто так, – добродушно пожал плечами молодой каретник, а потом вернулся на козлы, – едем дальше?
– Да… – растерянно от такой милости пролепетал Аксёнов, придерживая венок, – пожалуй, едем. Лошадь поена.
Григорий перелез в повозку и устроился на полу за козлами, чтобы головой выглядывать на дорогу. Федя же выждал пару секунд, пока конь поднимет голову, а потом слегка хлестнул его поводьями:
– Вперёд, пошла!
И повозка тронулась. Грише жаль было покидать это поле, будто он уже успел сродниться с ним.
– Федюш, а как всё-таки твоё полное имя? – посреди пыльной летней дороги завёл вдруг беседу Аксёнов.
– А тебе зачем? – вроде серьёзно, а вроде и спокойно спросил молодой каретник, не повернув однако головы.
– Да просто любопытно, – пожал плечами Гриша, облокотившись о борт телеги, чтобы самому взглянуть на товарища, – как тебя по роду, как тебя по батюшке?
– По батюшке – не скажу, – сразу оговорился Федя, слегка сдвинув брови, – а фамилия… – молодой человек наклонил голову вниз и посмотрел в ответ, тихо усмехнувшись, – ты будешь смеяться.
– С чего бы мне? – недоумевал юнкер.
– Вдовин, купчий сын, – сухо ответил Фёдор и со вздохом то ли от зноя, то ли от ещё чего добавил, – так всё и правда. Нету у меня сейчас на свете никого.
Аксёнов вздохнул вместе с ним, покачивая головой – не на тот ответ он рассчитывал, но всё же сказал задуманное:
– Просто я Григорий Фёдорович, мне показалось это забавным совпадением.
– Надо же, – качнул головой каретник, – мне теперь тоже. Это красиво. Тебе идёт.
– Благодарю…
– И васильки тебе тоже идут.
Аксёнов уже и впрямь так свыкся с венком, что совершенно позабыл о нём, поэтому тотчас же проверил рукой не слетел ли. Федя эти порывы увидел и поправил ему венок сам, высвободив для этого ладонь, зажав в другой поводья.
– Я знаю как василёк на латыни называется, – стал удачно уводить тему разговора в другое русло Григорий.
– Удиви меня, – по-доброму усмехнулся молодой каретник, снова взяв управление в две руки.
– Centaurea.
– «Василёк» всё-таки звучит красивее.
– Согласен.
– Выходит, вас там и латыни обучают? – заинтересовался спустя какое-то время поездки Фёдор.
– Не шибко много, – потряс головой Аксёнов, слегка разморённый летним зноем, – я больше сам учил. Книг много читаю.
– Похвастай тогда, что умеешь, – немного улыбнулся Федя, ведя лошадь в гору.
– Как же мне?
– А ты спой, – тут же ответил молодой каретник.
Он был весьма находчив, ведь желал проверить правда ли всё, что про Гришу говорят.
– Ты меня озадачил… – признался Аксёнов.
– Всё равно дорога длинная, спой, – просящим тоном повторил молодой человек.
Несмотря на своё смущение, Григорий был слишком уставшим от жаркой погоды за день, чтобы отпираться дальше. Ему в голову пришёл в тот момент только реквием, который ещё относительно недавно он исполнял, преисполнившись вдохновения, в музыкальном зале. Юноша набрал побольше воздуха в грудь:
– Lacrimosa…
Вдовин Федя слушал этот проникновенный голос и только диву давался, что такой вообще существует. Ему даже на секунду показалось, что около него снова поёт клирос, что он не ведёт лошадь по неровной дороге, а слушает издалека богослужение.
– Мочи больше нет, жарко… – проговорил вдруг Аксёнов, допев практически до конца.
Тогда мысли все в голове Фёдора рассеялись, как туман, а сам он вполоборота повернулся к другу:
– Умаялся?
– Немного… – кивнул Гриша, откидывая голову на бортик.
– Не сиди со мной, спрячься под навес.
– Потерплю, – слабо махнул рукой юнкер, – искупаться бы.
Молодой каретник убедился ещё раз, что с товарищем всё хорошо, а потом повернулся обратно и, вздохнув, увёл коня левее.
Телега раскачивалась, проезжаясь колёсами по дорожным ямам, а Аксёнов давно задремал под навесом под монотонный звук.
– Гриша, погляди, туда ли мы приехали? – окликнул его молодой каретник, останавливая лошадь, и только потом повернулся, – Гриша?
Фёдору представилось лицезреть, как друг его мирно спал на одеяле, бережно сложив венок васильковый рядом с собой. Вдовин глубоко вздохнул, будто пытаясь скинуть всю ту усталость, что накопилась на несколько дней поездки. Григорий всё это время старался быть с ним. Вероятно, они винил себя за то, что будет в управлении повозкой бесполезен, поэтому лишь бодрствовал вместе с товарищем и днём, и ночью. И лишь в последний юноша не смог удержаться и всё же заснул.
Васильковый венок рядом с ним, несмотря на то, что был сорван давно, не увядал, а лишь осторожно засыхал. Вероятно, над этим постарался и сам Аксёнов.
– Гришенька… – наконец постарался разбудить его Фёдор, забравшись к нему под навес и взяв его за руку.
Спустя несколько мгновений Григорий действительно проснулся. Он медленно открыл свои зелёные глаза и сначала оглянулся, а как только понял, что его держат за руку, то сразу повернул голову к другу, начиная молча смотреть на него.
– Ничего не случилось, всё хорошо, – сразу пояснил Федя, – мы добрались до развилки, хочу спросить тебя куда сворачивать.
Аксёнов кивнул и неспешно сел. Он потёр лицо руками, чтобы скорее проснуться, а потом прищурился и поглядел вперёд. Мало-помалу юноша стал узнавать эту развилку. Одна точно вела к Оптине, а другая, похоже, к его дому. Только сейчас молодой человек осознал всё безумие той затеи, которую они с другом осуществляли вот уже который день. Отец ведь точно разыщет его, ведь юноша в такой близости от него. Гриша так растерялся, что совсем ничего не смог сказать, только с таящимся страхом во взгляде он посматривал то на дорогу впереди, то на друга.
– В чём дело? – не понимая поведение товарища, настороженно спросил молодой каретник, хоть и сам помалу догадывался что к чему.
– Я ведь… Сам к нему в лапы еду… – начал наконец Григорий, – он точно поймает меня, не даст мне проститься с матерью. Повсюду холопов своих распустит, а в такой близи они уж точно меня найдут!
Аксёнов схватился за Федин рукав, сжимая пальцы сквозь ткань на чужом предплечье, и лепетал:
– Зря я всё это затеял… Прости меня, Феденька, ещё тебя в это втянул!
Молодой каретник же мало чего боялся в этой жизни, поэтому своим спокойствием решил поделиться и с другом. Он повернулся к нему корпусом и приложил руки к его плечам, заставляя смотреть на себя.
– Они не узнают, что ты здесь был, Гришенька, я обещаю тебе, – решительным тоном говорил Вдовин, смотря в зелёные глаза, – проводить матерь в последний путь – это правда важно для тебя. Иначе бы ты так не плакал. Я знаю, что это так.
– Так… – вторил Гриша.
– Тогда вперёд?
– Тогда вперёд. Поезжай направо.
Фёдор улыбнулся и пришпорил коня.
К вечеру, они достигли нужного места.
– Останови, нельзя дальше, – строго сказал Аксёнов, вылезший на козлы, и схватил друга за запястье.
Федя резко остановил лошадь и молча повернулся к товарищу с немым вопросом во взгляде.
– Дальше отцовские сёла, – пояснил Григорий, наконец садясь рядом, – схорониться надо где-то.
– А в Оптине?
– Окстись, там уж меня точно все видели и знают, – отмахнулся юнкер и взял в руки поводья, – поедем схоронимся.
Аксёнов разогнал коня и повёл телегу не к селу, а вниз по пригорку к реке. Склон хоть и был крутой, но с управлением юноша справился. Фёдор же всё это время неотрывно смотрел на друга. Его серьёзное, сосредоточенное лицо хотелось рассматривать.
Гриша остановил повозку в низине, чтобы никто её не увидел, а потом спрыгнул с козел. Вдовин же остался сидеть. Тогда Аксёнов стал распрягать коня, монотонно напевая себе что-то. Он всячески пытался заглушить скорбь, рвущую душу изнутри, поэтому лишь монотонное пение себе под нос могло немного его успокоить. Федя не рисковал сейчас что-либо спрашивать, поэтому просто наблюдал за товарищем.
Григорий привязал лошадь к ближайшей берёзе, оставив ей короткий повод для жевания травы.
– Что ты собрался делать? – наконец начал молодой каретник, когда Гриша уже доставал из своих немногочисленных вещей кафтан.
– К дому сбегаю. Узнаю, где матушку схоронили, – бегло отвечал юноша, явно будучи больше погружённым в свои мысли.
– Точно ли схоронили?
Фёдор встал на ноги и подошёл к другу ближе, спрашивая уже через плечо:
– Так ты знал, что… не успеем?
О проекте
О подписке
Другие проекты