Цитаты из книг автора «Дарья Трайден»

тропы, которая, как мне казалось, вела к Елениной любви, я изо всех сил пыталась не оступиться. Это значит — не показаться фамильярной и глупой, но и не слишком умничать. О жизни нужно было говорить экономно расходуя торжественность, отдавая должное простым радостям, но не впадая в безвкусицу. Я боялась, что Елена меня оценивает, и сильнее всего пугало то, что она, кажется, делает это безотчетно.

Это чувство — одна из сторон моей любви, часть ее ритма, которому необходимы асимметрия, разрыв и отдых. Я поддерживаю свою спокойную размеренную жизнь в деревне вкраплениями хаоса поездок. Я сбегаю.

риска депрессии с неблагополучием района, в котором прошло детство. Но было еще кое-что, удивившее команду. Оказалось, что даже единичный переезд в возрасте от десяти до пятнадцати лет увеличивает вероятность развития депрессии на 40%. В случае нескольких переездов риск возрастает до 61% по сравнению с теми, кто ни разу не переезжал. В этом случае благополучие района не играло никакой роли — важно было лишь само перемещение.

Чтобы оказаться в другом городе, мне не понадобилось уезжать. Я оказалась в новом месте, потому что осталась.

Вот я делаю двухминутную зарядку от холки и венериных колец. Вот я съедаю на завтрак тарелку сырных чебуреков с кока-колой. Вот мои болящие колени, напряжение в челюсти и истонченная после лазерной коррекции сетчатка. Вот моя любовь к американским драмам периода восьмидесятых и девяностых, вот моя любовь к броской сексуальности, интригующей музыке и загадкам. Вот моя наивная душенька, вот мое обнаженное глупое местечко. Елена обо всем этом не знала.

Я помню, как раньше двигался взгляд, как пространство сообщало ему совсем другую траекторию. Я помню, как мысль заострялась от вида простирающейся вперед улицы, как уточнялось и дисциплинировалось все внутри. Я не была атакована вывесками, завитушками псевдобарочных скамеек, избыточностью заборчиков, угодливых кланяющихся мусорок, где пепельница притворяется шляпой, и бессмысленных памятничков, объектов, скульптурок и символов.

В телевизоре было полно женщин, которые источали власть, имели такое же, как у Елены, двойное тело: человеческое, созданное из органов и тканей, и представительское, сплавленное из функций и ролей.

одежда была не просто поношенной и немодной. Она была пестрой, привлекающей внимание, она напрашивалась и нарывалась.

В том, чтобы махать руками, не было никакого проку. Советские речи не притворялись спонтанными и задушевно-личными, как учил Дейл Карнеги. Ораторы несли себя на волнах своего положения, наступая на слушателей, и все тела были захвачены звуком, льющимся из неподвижного тела в костюме.

Елена Ивановна была совсем другой — гневливой, грозной, монументальной