Из-под паутины трещин на неё смотрят большие тёмные глаза. Нура смахивает пылинки с ресниц и проводит ладонью по щеке. Простой успокаивающий жест, словно она хочет удостовериться: злой демон не похитил отражение – это всё ещё она, Нура из Плавучей обители, дома, которого больше нет.

Теперь ей надо выжить на чужом острове, чтобы вернуться и разыскать соседние племена. Нуре понадобится любая помощь, если она хочет покинуть Окраину, как назвал это место Сом. Помогут ли братья – вот что беспокоит. Она знает, бескорыстных людей на свете немного: прежде чем просить, нужно что-то предложить взамен, но у Нуры ничего нет. Она не ведает, в каком направлении идти. Только голоса всплывают в памяти…

Снизу доносится шум.

– Скат пришёл, – поясняет Ёршик.

– А он… – Нура теряет слова и гребень. Поднимает брови, надеясь, что младший из братьев догадается, о чём она хочет спросить.

– Не бойся, он не злой. Резкий иногда, но мы бы загнулись без него.

– Он старший?

– Они с Сомом, это самое… ну, ровесники. Но Сом главный. Он нас собрал и отвоевал Крепость. И вообще – умный.

В голосе звучит уважение с ноткой гордости: так мог бы говорить младший брат о старшем, связывай их кровная нить. Нет ничего важнее крови, так говорят кочевники. Нет ничего больше семьи.

Без семьи ты никто, та’хи-май, «отрезанный палец». Именно так себя чувствует Нура. Стоило ли выходить живой из шторма, чтобы остаться одной?

Она делает глубокий вдох и прячет под воротом платья жемчужину – всё, что связывает её с прошлым и будущим, по словам ведьмы те-макуту.

Приглушённые голоса становятся громче. Что-то грохает. Нура замирает, обращаясь в слух.

– То есть просто взял и привёл?

– Да погоди ты.

– Ёршик её нашёл, эту никсу.

– И что?! Вы теперь всех без разбору в Крепость тащите? Пустое место глаза мозолит?

– Сядь. – Одно слово, брошенное Сомом, звучит как приказ.

Ёршик перегибается через перила, машет Нуре рукой, а затем скатывается вниз. Она осторожно нащупывает ступеньки босыми ступнями. Сквозняк целует пальцы.

– Нура, – зовёт Сом, – войди, пожалуйста.

Она перекидывает за спину недоплетённую косу и оправляет подол. Ещё недавно ей в голову не приходило, что станет подстраиваться под чужие правила, а вот же…

«Мир говорит с нами, – голос Сатофи призрачен и тих, – порой вкрадчиво, а иногда во всю мощь. Он может советовать, а может приказывать. Мудрый да прислушается».

В кухне ждут пятеро братьев.

Взгляд, встретивший Нуру, полон гнева и неприязни, будто она в чём-то виновата.

Скат сидит у окна, скрестив на груди руки. Он одет в чёрное: капюшон куртки и впрямь напоминает морского ската, опустившего плавники на плечи. Угольные волосы собраны в хвост на затылке. Запястья украшают широкие плетёные браслеты, а шею с левой стороны – чернильный рисунок. В ухе поблескивает медная серьга. Смуглая кожа, немногим светлее, чем у Нуры, выделяет его среди братьев. На сведённых от недовольства скулах ходят желваки.

Скат молчит.

Нура дышит глубоко. Сатофи говорил, у богатых имперцев есть особые клетки – аквариумы, – в которых они держат редких рыб, чтобы наблюдать за ними через стекло. Быть такой рыбой она не желает.

– Кауа э'тиро, – произносит она отчётливо.

«Не смотри на меня».

Нура сама не знает, почему переходит на родной язык, но Скат неожиданно легко отвечает:

– Ахау ма.

Только оседлые та-мери с восточных островов так выговаривают певчие⁶ звуки.

«Заставь меня». Без вызова или насмешки, но во взгляде тлеют угли. Его лицо меняется, когда Скат замечает подвеску на шее Нуры. Долго, очень долго он не может оторвать взгляд от жемчужины.

Нура сдерживает вдох и едва не накрывает амулет ладонью, чувствуя внезапный огонь между ключицами.

Карп присвистывает. Он единственный из братьев стоит, опершись локтем о притолоку, и покусывает щепку, которую от изумления роняет изо рта.

– Так вы, ребята, теперь без нас можете чирикать? Требую перевода немедленно! – Он поднимает руку. – Кто ещё?

Шутника не поддерживают. Горчак сосредоточенно вытирает стакан. Ёршик опускается прямо на пол, на подстеленную рогожу, в ожидании, что решат старшие.

Сидящий во главе стола Сом подаётся вперёд.

– Повтори, что сказал. На имперском.

Лицо Ската не меняется.

– Рад знакомству, говорю.

Глава братства переводит взгляд на Нуру. Она, чуть помедлив, кивает:

– Всё так.

Карп хлопает в ладоши.

– Ну, раз так!.. – Он широким жестом двигает табурет. – Прошу к столу, мона. Есть, правда, нечего, мы разлили Сомову похлёбку, пока тащили котёл. Скажу в оправдание: это Малой виноват.

– А чего сразу я?!

– А кто под ноги лез?

– Подтверждаю, – вставляет Горчак.

– Замолчите. – Сом устало трёт глаза. – Мы ещё не проголосовали.

Карп фыркает:

– А надо? И так всё понятно.

– Наш друг решил за всех, – холодно чеканит Скат.

Они с Карпом напоминают вспыхнувший огонь и острый лёд, о края которого можно порезаться при неосторожном касании, – две противоположности.

– Каждый решает за себя, – говорит Сом, – и каждый будет услышан. Это правило, на котором держится Братство. Давайте не будем наступать друг другу на горло. Высказывайтесь по очереди. – Он переводит взгляд на Нуру. – Не стой, мы не в суде. Никто из нас тебе не угрожает, но для начала… Мы хотим услышать твою историю. Справедливо?

– Да.

Она садится на табурет, придвинутый Карпом. Тонкие пальцы бегут по складкам на платье, расправляя ткань. Пятеро чужаков кажутся такими разными: кто-то глядит на неё испытывающе, кто-то – с любопытством или сочувствием, как маленький Ёршик. Он почему-то вызывает самое тёплое чувство, не только из-за возраста.

«Это я тебя нашёл!»

– Был шторм. Тайо'не… «Большие волны», – начинает она, подбирая слова.

Заплатить историей – меньшее, что может Нура, и всё-таки описать правду можно по-разному. Скажи трём людям слово «вода»: один представит дождь, другой – зеркальный пруд со звёздами кувшинок, а третий – морской прибой. Кто из них прав?..

– Вы знаете про остров Первого Огня?

Братья обмениваются взглядами.

Скат поясняет:

– Хвост Цепи. Первые колонисты не добрались туда из-за хвори, а для та-мери это место – вроде святыни. Они проходят посвящение у подножия вулкана.

– Но это же бред, – усмехается Горчак. – Слишком далеко, чтобы её выбросило к нам. Любой бы утонул.

– Продолжай.

Сом делает жест, чтобы другие не перебивали, однако Нура отвлекается сама:

– Я могу спросить?

– Спрашивай.

– Ты полукровка? – Она смотрит на Ската, не моргая. – Я хочу понять, откуда ты знаешь наш язык. Если ты связан с племенем…

– То что? – Карие глаза хищно щурятся. – Договаривай.

Зря она спросила. Свой не воспринял бы её враждебно. Все та-мери – семья, нет ничего важнее.

– Может, ты показал бы дорогу… отвёл меня к ним, – заканчивает Нура севшим голосом.

Скат хмыкает, накидывая капюшон.

– Найди себе другое платье.

Он бросает на стол позолоченный кругляш – должно быть, медальон, состоящий из двух половинок – и несколько медных холов, обращаясь к Сому:

– Улов за сегодня невелик. Я голосую против, а вы можете играть в Рассветных братьев. Я буду на Маяке до завтра, разведаю обстановку – дам знать.

Сом окидывает его тяжёлым взглядом.

– Выйдем на пару слов.

Вместе со сквозняком в Крепость рвётся запах жухлой травы и соли. Хлопает дверь. Снаружи окончательно стемнело, и Скат растворяется в ночи.

Интересно, что он Сом сказал ему напоследок?

– Ну да ладно, – Карп оттягивает воротник, – глотнём свежего воздуха, а то душно стало. Скат не из ваших, мона Веснушка, не переживай. Он родом из солнечной Талифы, города Янтарных Песков, тысячи колодцев, портовых дев и щипачей. Выучил язык, мотаясь за хозяином: тот плавал по свету в поисках сокровищ – научных открытий, как он врал имперским властям. На тамерийскую культуру ему было сра… сразу и решительно всё равно. – Делая вид, что поперхнулся, Карп кашляет в кулак. – История умалчивает, сколько храмов они разграбили к югу от Ядра, но помер хозяин от лихорадки, когда наш друже был слегка постарше Ёршика. Так всё было, компадре?

– Примерно, – отзывается вернувшийся Сом. – У него нет связи с племенами. Да и, по-честному, ни у кого из нас нет. Карантин отрезал Клиф от Ядра, то есть «сердца» доминиона, я упоминал по пути.

– Я не совсем понимаю… – Нура пытается сладить с потоком услышанного, но истощённое тело противится. Она будто стоит у подножия водопада, и струи бьют по макушке не переставая.

Горчак вдруг поднимается с места, наливает в протёртый до скрипа стакан воду и протягивает Нуре.

– Карантин – это когда болеют. Все. Или многие, – поясняет он. – Власти запирают ворота, охраняют входы и выходы. Порт не принимает корабли, а жители сидят по домам. Во Внутреннем круге спокойно, хотя богатеи жалуются на то, что теряют деньги из-за вставшей торговли. Бедняки из Внешнего круга голодают. Мародёры наживаются как могут. Жулики продают «лекарство» тем, кто верит. Монахи из Удела Боли молятся и бьют в колокол через двенадцать часов – голова от них пухнет. Короче, хаос и разруха.

– Хио ма, – шепчет Нура, – мне жаль. Я совсем не понимаю ваших порядков, но болезнь – всегда горе.

Она замечает, как Ёршик поднимается и выходит за дверь. Сом передаёт ему свёрток, извлечённый из кармана. Что под тряпицей, не разобрать.

Нура чувствует необъяснимую вину, но никак не может понять, за что именно. Будто своим появлением в Крепости она вскрыла рану, и оттуда хлынул гной. Может, не стоит расспрашивать сегодня: всё нужное придёт со временем.

– Да, – говорит Сом, – и всякий переживает горе по-разному. Не обижайся на Малого, он устал. Но хочет, чтобы ты осталась. Закончи историю, чтобы мы могли принять решение. Остальное – завтра. Всем нужно отдохнуть.

– Мне не на что обижаться, – она качает головой, – я здесь лишняя… Я понимаю. Если бы в племени оказался чужак, Сатофи захотел бы услышать его историю, прежде чем выделить место на плоту.

– Это ваш старейшина?

– Да.

– Он научил тебя языку? Ты говоришь почти без ошибок.

Нура кивает.

– Всему, что я знаю. Он самый мудрый из людей. Хотите – верьте, хотите – нет… – Она поводит плечами, настраиваясь на рассказ. – Он предупреждал меня в день испытания, что ничему нельзя верить. Река, бегущая через остров Первого Огня, соединяет два мира: наш и Реин-ги – там обитают демоны и духи. Я… – она спотыкается, хмурит брови, пытаясь восстановить по кусочкам свой путь, но воспоминание ускользает, как сон поутру. – Я прошла через лес и встретила те-макуту. Это ведьма, которая знает судьбы всех живущих. Она что-то сказала, а потом… – Нура сминает платье на коленях. – Земля дрогнула. Волны окатили берег, и с неба ринулся огонь.

Голос дрожит. Ей было страшно, очень страшно – не за себя, а за других, ведь она находится здесь, хотя и кажется, что первая душа Нуры осталась на острове.

– Я не помню… Не знаю, что стало с другими… где сейчас Плавучий дом.

Она даже в мыслях боится признать: их больше нет. Смешливых Джары и Ситы, красавицы Санаи, талантливых мастеров и сказочников, навигаторов и охотников за жемчугом… и Сатофи – тоже.

Он часто повторял, что в человеке заключён мир – необъятный, как море до самого дна. Для Нуры он был таким миром.

– Тебе повезло. – Горчак голосует первым. – То, что выжила, похоже на чудо. Я «за».

Он хлопает рукой по столу. Следом ложится ладонь Карпа, широкая, с несколькими шрамами на тыльной стороне: они тянутся багровыми полосами от костяшек до самого запястья.

– Вот это разговор, моны! Братство не бросает прекрасных дев в беде! – Он залпом осушает кружку. – Добро пожаловать, Веснушка. А впрочем, необязательно брать прозвище, если не хочешь. Это я так…

– Всё равно будет Никсой.

– И то верно.

– Правда, без хвоста.

– Да и зачем бы он? С двумя симпатичными ножками куда лучше.

– Добро пожаловать, – обрывает их Сом, поднимаясь из-за стола. – Половину сказанного можешь пропустить мимо ушей. Подумаем утром, что делать дальше. А пока… спи без страха. Если что-нибудь понадобится – разбудишь. Дай мне руку.

Он шагает к Нуре и завязывает вокруг её запястья шнурок: никаких украшений, просто кусок бечевы и двойной крепкий узел.

– Это символ Верёвочного Братства. Как я сказал, никто из нас тебе не угроза. В стенах Крепости ты под защитой.

Нура смотрит ему в лицо и опускает взгляд. Правда в том, что защиты нет. Нигде. Они сами сказали: город страдает от болезни, никто не покинет остров. Она заперта здесь.

– Ка-нуй. Спасибо.

– Там есть одна хитрость, пойдём покажу. – Голос Карпа звучит над головой. Резко обернувшись, Нура сталкивается с ним в дверном проёме. – Ох, это пустяки, подумаешь… В тесноте, да не в обиде, как говорят на севере империи. Тебе надо… ну, мыло? Что ещё положено барышням? Умывальник и клозет за кухней. Чулан тоже, но туда лучше не заглядывать. Вообще никогда.

Слова сыплются градом и отскакивают. Усталость накатывает комом тошноты, и Нура послушно следует за ним – снова на второй этаж. Стоит на пороге спальни, пока Карп двигает кровать, громыхая железной сеткой.

– Вот так. Дуть не будет. Столько раз заделывали щели, а всё равно… И небо видно, если на восток голову повернуть… – Он спохватывается и отходит, позволяя ей лечь.

Нура забирается под тонкое шерстяное одеяло – как есть, в чужой одежде.

«Найди себе другое платье».

Она вздрагивает, вспоминая черноту Скатовых глаз.

Кажется, Карп что-то говорит и она отвечает. Односложно, невпопад. Тогда шутник выходит и, плотно затворяя дверь, возвращается к братьям. Из коридора льётся жёлтый свет, но и он вскоре тает в грохоте гигантских волн, стоит только опустить веки…