Человек, неглупый, образованный и творческий, возвращается из-за границ, поражается уродством российской действительности, пытается открывать глаза ближним и дальним, закономерно отторгаясь социумом. Узнаете сюжет? Ну конечно, "Горе от ума". Дарья Промч берет за основу романа-антиутопии школьную классику. С поправками на современность и жанровые требования. И это очень правильный ход, как и выбор в качестве угрожающей стихии не наводнений, землетрясений или ураганов, но огня, который: 1). напрямую ассоциируется с войной; 2). в коллективном бессознательном соединяет разрушительное воздействие с освещением и очищением.
Игнат, поэт в душе, автослесарь для заработка, жил свою маленькую жизнь,когда все вокруг заполыхало и объявили мобилизацию на борьбу с огнем. Не имея намерения вступать в брандкоманды, хотя скорее покоряясь маминому порыву уберечь кровиночку от смертельной опасности, он выезжает в Буржундию, где, спасибо данной отчимом специальности, работает в автомастерской, тоскуя по прежней жизни, скучая по маме и девушке,хочет вернуться и боится возвращения - новости пугают. Но в конце концов решается приехать на неделю, надо вернуть маме деньги, которые занимала у всех подряд отправляя его. И хочется верить, что все давно потушили, а брандкоманды распущены, как уверяют мама и Светка.
В суровости родины к отступникам он убеждается уже на стадии прохождения пограничных кордонов, как зачастую бывает в экстремальных ситуациях, притянувшись к попутчице Яне, которую нарекает Богиней Мги. Девушка выглядит уверенной и умеющей ориентироваться в новых реалиях. Его путь лежит дальше, в Ленобласть, но, не усомнившись в озвученной Яной информацией об отмене электричек, Игнат едет на Васильевский остров, где хоронят ее отца - в обмен на мужскую помощь с похоронами, она обещает, что брат подбросит его домой на машине.
В новой реальности запрещены спички и свечи, сигареты и зажигалки, а лексические конструкции с производными от огня и горения приравнены к обсценной лексике. Хуже, однако, что извечное российское "суровость законов компенсируется необязательностью исполнения" заместилось абсурдистской истовостью. Мама и Светка, друзья и соседи словно не видят тлеющего, горящего, полыхающего повсюду огня, не замечают копоти, пропитавшей все вокруг сажистыми разводами, а на попытки Игната открыть им глаза на истинное положение вещей отмалчиваются. В лучшем случае. Чаще предполагают, что он не вполне вменяем или вовсе пал жертвой вражеской пропаганды.
"Мга" очень хорошо написана, язык романа, богатый, метафоричный, избыточный - чистая читательская радость. К сожалению, это почти единственное достоинство. Ну, за исключением точно схваченного ощущения готовности большинства принять реальность, лишенную привычных прав и свобод, если она не лишает базовых потребностей, создавая новые социальные лифты (опасные и жестокие) взамен отнятых. В остальном, здесь напрочь порушена повествовательная логика и мотивированность. Если язык - мясо книги, то логика - скелет. Когда поведении героев ее лишено, стройный силуэт расползается рыхлой грудой, которую никакая барочная изузоренность не спасет.
Игнат (Гнатик для мамы, Гнаша для Светки, Игнасио для приятелей) внезапно и насовсем становится ненавистным ему прежде "Игги", усвоенным в Буржундии. И эта первая фальшь словно открывает дверь другим вещам, никак не согласующимся с правдой жизни, на требования которой авторы могут негодовать и досадовать, но книга с порушенной, навсегда останется умозрительным упражнением в складывании слова "Вечность" из того, что было.
Игги не Чацкий и не Ленский. проведший в заграницах годы и усвоивший стройность тамошней упорядоченной жизни. Вряд ли покрасочный цех можно приравнять к опыту двух этих персонажей классики. При том, заметьте, как, точный во всем, Пушкин, заставляет своего Владимира мгновенно отбросить немецкость, сделавшись куда более русским помещиком, чем его столичный приятель Онегин. У Промч с точностью до наоборот. Наперекор генетической природы ужасу перед государственной машиной, испытанному Игнатом при столкновении с таможенниками, в дальнейшем он ведет себя с уровнем свободы самовыражения, граничащим с идиотизмом.
Проваливаясь при этом в род параллельной реальности, где электрички не ходят, тогда как (и это интересная деталь) для остальных они продолжают ходить, и Света встречает его, тщетно вглядываясь в лица приехавших утренней. Своим яростным неприятием, герой словно ставит себя в оппозицию не к людям даже, смирившимся с этой новой реальностью, но к ней самой. Это ярко и красиво, это противоречит основному инстинкту. В точности, как поведение мамы, без сомнений любящей сына и желающей ему жизни, а не вот этого вот, однако не находящей возможности объяснить, насколько все изменилось.
Нелепости множатся снежным комом. Никакими требованиями эзопова языка не объяснить открывшейся природы брандеров-поджигателей. Ну, кроме нагнетания абсурда ради абсурда. Тот случай, когда книга, имевшая большой потенциал, превращается в агитку, Окно РОСТа, если чем и ценное, то принадлежностью к определенному времени.