Есть вещи, о которых совершенно не задумываешься, пока не испытаешь в них острую нужду. Так, например, Игги никогда не думал о диспетчерах скорой или полиции, о врачах и патологоанатомах, о бензовозах и нефтеперерабатывающих заводах. Больше, чем об этом всем, Игги не думал только о пожарных. А вот те, кажется, начинали потихоньку думать о нем. Неизвестно точно когда. Может, в морозном и удивительно сухом, хрустящем ноябре, в котором сгорел центральный универмаг и один из двух ближайших аэропортов, может, в трескучем наэлектризованном декабре, в котором Игги вместе со всей страной обнаружил, что ни один снегопад, даже если это настоящий буран, не в силах затушить прожорливое, неразборчивое пламя. Может, еще раньше, в октябре, который пах сладкой прелостью и кленовым сиропом и в котором Игги впервые услышал среди утренней суматохи официальный бравурный призыв добровольцев. Звали только молодых и физически здоровых мужчин, обещали льготы и какие-то выплаты. Игги не успел еще осмыслить эту информацию и переработать в какую-то внятную реакцию, как мама, решительно выключив звук, уже заявила ему: «Чтобы даже не думал!» Игги и не думал. Героизм не передался ему от самоотверженного отца, летчика-полярника, погибшего аккурат после зачатия первенца. Буквально за месяц до грядущей свадьбы. Игги был благодарен маме за эту легенду – она снимала с него все ожидаемые обязательства по расследованию собственного происхождения, снимала всю ту ненужную мишуру, которую ему пришлось бы поднять в воздух лишь затем, чтобы обнаружить мелкодисперсную пыль и горечь разочарования. Автобус дернулся, вильнул вправо и резко свернул. Игги выглянул в окно, но увидел только знакомое помятое лицо в черном, маслянистом стекле.

Водитель кашлянул в микрофон, тот завизжал, в ушах, кажется, надорвалась перепонка, Игги терпеть не мог резких звуков с детства, а неожиданных и резких – вдвойне. «Дорогие пассажиры, по рации коллега передал только что… передал с границы, что там усиление по безопасности. Так что сейчас, пожалуйста, достаньте свои вещи и переберите их на предмет легковоспламеняющихся, горючих и опасных жидкостей. Всё выбрасываем». Водитель замолчал, автобус загудел, словно потревоженное осиное гнездо. Люди неохотно сползали с нагретых, насиженных мест и тянулись к выходу. И лишь говорливая тетка по соседству не собиралась выныривать из сладкого, подзвученного ею же на сотни диких голосов сна. «Только не это», – подумал Игги. Меньше всего ему хотелось как-то соприкасаться с ней, тем более будить. Люди сосредоточенно текли мимо, и ни один даже близко не задевал спящую царевну. Игги сдался и потряс ее за плечо – двумя пальцами, как контролеры в электричке, максимально не нежно, насколько это возможно, отрешенно. Женщина издала гортанный, грохочущий рев, похожий на сигнал тревоги или автоматную очередь, и испуганно завертела головой по сторонам. «Что, приехали?» «Приехали», – ответил Игги и, не дожидаясь, пока соседка сподобится окончательно проснуться, начал бесцеремонно пролезать через ее баулистые сумки и необъятные бедра.

Темнота была влажная, почти жидкая, в нее не хотелось выходить. Казалось, сделаешь шаг за порог – и утонешь по колено. Игги намерзся уже в автобусе, не найдя, как отключить кондиционер, и теперь холод пропитал его до костей, растекся по телу болезненной застывающей медью, отяжелел в нем, обжился. Игги достал свой потрепанный серо-синий матерчатый чемодан, оторванный мамой от самого сердца. Они особо никуда не путешествовали, так что чемодан хранился на антресоли с незапамятных времен. Игги припоминал, что ездил с ним в лагерь. Да, точно, это был тот самый треклятый чемодан, в котором старшие ребята попросили его схоронить раздобытую где-то пятилитрушку спирта. Просьба была высказана в настолько ультимативной манере, что не согласиться было невозможно. Игги согласился, а потом ушел на вечерний кинопросмотр, показывали про ковбоев, линейный, шумный и бестолковый фильм, так что до конца досмотрели разве что совсем конченые дегенераты, и он в их числе. Ему не хотелось возвращаться в комнату и ложиться на сетчатую провисающую койку с тонким, плешивым матрасом, под которым его ждала бомба замедленного действия. Он еще не знал, что бомба его не ждала, она рванула, пока он сквозь сон любовался брутальными покорителями Дикого Запада, и теперь его ждали взыскательные, многоступенчатые последствия.

Пластиковую бутылку то ли неплотно завинтили, то ли она в принципе не была приспособлена для лежания на боку – в общем, спирт начал сочиться и заполнять комнату десятилеток едким, узнаваемым запахом. Когда Игги добрел до своего неуютного временного пристанища, его уже ждали. Вожатый Петя, долговязый южанин с характерным акцентом, культпросвет Саша и почему-то беззубый охранник, которого Игги и видел-то только в день заезда. А дальше был унизительный разговор в кабинете директора, усатого, пузатого дядьки с задорным прищуром и блестящими, колючими глазами. Игги раз семь спросили про происхождение спирта, он раз семь ответил невнятное «не знаю, подложили». Утром за ним приехала мама, вздернутая, заплаканная и пропахшая травянистым лекарством от сердца так выразительно, что Игги стало стыдно. И пока они шли по раскаленному июльскому утру до остановки автобуса, Игги изо всех сил пытался объяснить маме, что он самоотверженно не сдал пацанов и принял удар на себя, а мама пыталась, в свою очередь, объяснить Игги, что путевку ей дал профсоюз, и если на работу придет письмо с объяснением, почему ее сына выгнали из лагеря посреди смены, то к Новому году он получит не кроссовки, а сырое свиное ухо. Где мама собиралась его брать, Игги не мог даже предположить. С письмом, слава богу, обошлось. Кроссовки, правда, он так и не получил – мама работала учительницей географии в школе, и зарплату платили с задержкой месяцев в семь.

Игги разложился среди других несчастных сонных пассажиров, прямо на асфальте, у огромных разноцветных мусорных баков, и для виду прошерстил чемодан, тот был почти пустой. Он выудил синюю олимпийку, холодную, проволглую и совсем чужую по ощущениям, натянул ее, еще раз задумчиво посмотрел в чемодан и вернул его на багажную полку. Оказалось, что другие пассажиры провозили с собой полный комплект из вышеобозначенного списка, прямо по пунктам, от а до я, и в баки то и дело летели непонятные бутылки, склянки, пластиковые тары и даже две полные канистры. Люди охали, причитали, матерились и опустошали свои запасы. Игги отошел в сторонку, туда, где группировались такие же, как он, безбагажные и курящие. Настоящий андеграунд.

– Простите, а можно у вас угоститься?

Игги слышал голос, но не видел говорящую, темнота съедала всё, кроме пляшущих рыжих огоньков, освещающих лица на момент затяжки. Игги почему-то вспомнил, что снайперы так вычисляют жертву обычно – чуть выше сигареты непременно окажется чья-то дырявая через секунду голова. Голос мягкий, перламутровый, тихий. Игги протянул в сторону голоса пачку, из которой еще не успел достать себе сигарету.

– А зажигалку можно?

Он протянул ее туда же, в пустоту, словно жертву для требовательной невидимой богини Мги. Вспышка осветила ее на долю секунды. Тонкая, угловатая, бледная, короткая стрижка, русые волосы, беспокойное лицо. Игги дождался зажигалки и в темноте случайно схватил ее за палец. Липкий, горячий, чуть влажный. Им обоим стало неловко, во всяком случае, ему – про нее оставалось только догадываться.

Они курили в тишине, не расходясь по сторонам. Игги подумал, что всё выглядит так, будто бы по мусорке бродят голодные волки и люди интуитивно держатся вместе, создают подобие стаи. Держаться вместе – это вполне человечье. Сигарета проникла в мягкие ткани, вытесняя оттуда холод, протекла по горлу живительным дымом и свернулась внутри, не в груди даже, в животе, теплым, шерстяным комом.

– Зажигалку надо будет выбросить. – Богиня Мги, кажется, взялась его курировать.

– С чего это? – Игги попытался прозвучать брутально и тут же спохватился: брутально, но не грубо.

– Там всё равно отнимут, это теперь как тротил. Горим же…

Игги подумал идиотскую мысль о том, как поэтично всё это, как фатально. Голос лился мягко и вкрадчиво, словно патока, и Игги ни с того ни с сего захотелось вдруг, чтобы он лился еще, и еще, и еще.

– Так вроде всё, закончилось уже. Мои говорят, теперь спокойно вроде, как и ни бывало.

– Я отца хоронить еду. – Опознавательный огонек отлетел в сторону, и искры рассыпались, как при фейерверке, при последнем залпе, когда салют сходит на нет. – Он позавчера сгорел. Завтра обещали отдать… ну, что осталось.

Игги не умел соболезновать. Вообще соболезновать умеет только определенная когорта людей, есть такие, у которых все эти «сочувствую», «сопереживаю» и «держитесь» не отдают звоном мелочевки, брошенной нищему у церковной стены.

– Где? – Игги протянул темноте зажигалку и пачку.

– В супермаркете. Загорелось сразу на двух этажах.

Новый щелчок зажигалки дал ему убедиться в том, что он не сошел с ума и собеседница существует во плоти, а не только в его голове.

– Ну он не сгорел на самом деле, он задохнулся. А потом уже сгорел.

– Думаю, так лучше. – Как же дико это прозвучало. – В смысле, это кошмар, конечно. Но хотя бы не так мучительно.

– Наверное.

Игги подумал, что здорово было бы сейчас выяснить, что этот разговор состоялся только в его воображении и он не облажался и вовсе не выглядит бесчувственным косноязыким идиотом. И это всё – просто ночная нечисть, навь (или как оно называется), увещевает ночных путников, чтобы заманить их подальше от света, заблудить в лесах, бесконечных местных лесах. Игги спас водитель, неожиданно включивший дальний свет. Зычный мощный сигнал, похожий на крик птеродактиля, взрезал густое ночное желе, и то потекло по его острию на недружелюбную ночную землю. Игги наощупь побрел к автобусу, мелко перебирая ногами по асфальту в страхе наткнуться на кого-то или что-то. И он, честное слово, был бы счастлив сказать, что не слышал за собой шагов новой знакомой, но он прекрасно их слышал.