3

Матушкин дом ничуть не изменился с тех пор, как я был здесь последний раз. Калитка, уже успевшая облупиться, оказалась не заперта; я нахмурился, хотя знал, что никто из соседей, даже те, что напротив, не воспользуется рассеянностью старушки. Матушка когда-то работала в школе, а значит – через несколько рукопожатий была знакома почти каждому эмчанину. Да и ценного в доме нашлось бы разве что целые коробки с подшивками «Роман-газеты» – и те наверняка отсырели за годы на чердаке.

Закрыв за собой калитку – ключа в замке́ не оказалось, – я осмотрелся во внутреннем дворике. Я ожидал увидеть запущенные клумбы, тут и там разбросанные лейки и грабельки, опрокинутое ветром проржавевшее ведро, которому посулили вторую жизнь, блюдце с присохшим кошачьим кормом – кошек, в отличие от собак, здесь всегда привечали, – симптомы долгого одиночества. Не было ни отца, ни Лизы, которые помогали поддерживать порядок, и едва ли кому-то из родни, сплошь городской, мог сдаться этот одряхлевший дом со всем его хозяйством.

Но матушкины клумбы ничуть не уступали соседским, а ведь наш с Лизой дом, как я слышал, продали молодой паре, практически нашим ровесникам. В иной раз я посчитал бы это добрым знаком: значит, у матушки достаточно сил и ясности ума, чтобы справляться со всеми делами самостоятельно, и она снова обрела в садоводстве отдушину, как когда-то после смерти отца. В иной раз – если бы не звонок дяди Геши.

Пазл не складывался.

4

Я поднялся на крыльцо и только тогда осознал, что забыл ключи от эмского дома в С. Мне не хотелось будить матушку, хотя я где-то слышал, что старики в такое время уже не спят и вообще спят очень мало, будто бы сознают, что сон – это непозволительная роскошь в их положении. Поэтому я наудачу нажал на ручку двери, и дверь, и к моему облегчению, и к неудовольствию, открылась.

Я не знал, к чему готовиться и что могло ждать за порогом – дядя Геша оказался скуп на подробности, – поэтому, ступив в переднюю, осторожно, чтоб не напугать, кликнул:

– Матушка!

Она сама приучила нас так себя называть, как только мы перешли в старшую школу. Думаю, ей слышалось в этом слове что-то из старых времен, столь любимых ею, времен ее бабушек и дедушек и еще дальше, и это давно ушедшее, переставшее существовать, наверняка ей чем-то откликалось. В маме же, по ее мнению, слишком много капризного детского требования, которое нам уже не пристало. Илья и Маша сразу приняли правила игры, а вот мы с Кристиной в один голос заявили, что это глупо и пахнет нафталином, как тюки с вещами, вывезенные с квартиры и дачи сразу после бабушкиных похорон (так, без следов прежних хозяев, недвижимость, по словам риелтора, сбывается гораздо быстрее). Но матушка была непреклонна, и отец, который всегда предпочитал молчание спору, сначала строго, а потом – наедине – очень мягко, попросил ей не перечить. «Поверьте мне, – сказал он тогда, – плыть по течению гораздо приятнее, чем против».

Мы покорились, а с годами уже никакое другое слово не могло подойти женщине, незаметно для всех растерявшей здоровую полноту, румянец, темно-русый цвет волос и с каждым моим визитом – раз-два в год до встречи с Лизой – еще больше истончавшейся и уменьшавшейся в размерах, точно в конце жизни она должна была превратиться в младенца, подобно Бенджамину Баттону. Так и случилось: если верить дяде Геше, еще немного – и придется кормить ее с ложечки, не говоря уже об остальных радостях немощи.

– Матушка! – позвал я снова, уже погромче, потому что еще с Лизой подметил, что та становится туговата на ухо. Никто не отозвался, и я, оставив вещи в передней, отправился искать ее по комнатам.

Я бродил по дому, подмечая его раны – повисшую на одной петле дверцу платяного шкафа, растерявший ручки комод, люстру с двумя работающими лампочками из пяти, желтоватые подтеки под потолком – свидетельства протечки, колченогий стул, помутневшие от пыли и дождевых разводов окна. В родительской спальне – смятая кровать с горой лекарств на тумбочке, не меньше чем у Лизы после выписки. Перебрал их – в основном сердечные. В наших комнатах – выгоревшие на солнце фотографии и школьные грамоты, детские игрушки, словно подношение мемориалу, уже изрядно состарившиеся, потерявшие вид. Как-то раз Лиза заикнулась было о том, что всему этому добру наверняка обрадовались бы в доме малютки. Матушка смерила ее таким взглядом, что она смутилась, принялась что-то бормотать и мне пришлось прийти на помощь, заявив, что едва ли такой хлам возьмут куда-либо еще, кроме свалки.

И только растения, как ни удивительно, продолжали жить посреди всеобщего запустения и усталости и казались ухоженными. Сколько себя помню, их всегда обиталось много – в городской квартире, затем в доме, как будто зелени за окном было недостаточно. Бо́льшая часть – тоже чье-то перешедшее по наследству прошлое, причем даже необязательно близкородственное. Сначала бабушка, а потом и сама матушка – обе приносили с поминок или с раздачи вещей покойника по горшку с каким-нибудь цветком. И я даже слышал, как они наставляли моих сестер – нас с Ильей в это таинство не посвящали, – что в обмен нужно обязательно что-то оставить, лучше всего денежку. Для таких случаев в глубине верхней полочки комода, под девичьими маячками и сорочками, лежал бархатный мешочек, полный пятирублевых и десятирублевых монет.

Мне крепко досталось, когда вскрылось, что время от времени я тянул из мешочка на мороженое. Его перепрятали, и я тотчас потерял интерес к комоду, а потом и вовсе забыл, что где-то в доме существует тайник, ограбление которого сулит сладость – и порку. Уверен, что и сейчас этот мешочек где-то лежит, полный монет, умолкнувших в ожидании, когда их вернут к жизни, чтобы расплатиться за очередной дар смерти.

Еще при отце было очевидно, что в одиночку – и даже вдвоем – здесь не управиться. Дом покупали с расчетом на большую дружную семью, и тогда он имел все шансы превратиться в родовое гнездо: двое взрослых, четверо детей, да еще бабушка с дедушкой по матушкиной линии – отцовы родители не дожили до моего рождения и похоронены в областном городе. Но потом в дело вмешалось время: старики умерли, дети выросли, разлетелись и тоже – умерли. Перестали быть частью матушкиного настоящего.

5

Я обошел дом, уклоняясь от колючих веток боярышника и морща нос. Его посадили еще прошлые хозяева, чьих имен и пола я не знал, – родители купили дом, когда я учился в старшей школе. Отец хотел выкорчевать куст, уже тогда чрезмерно разросшийся, но матушка запретила: кто-то сказал ей, что гибель боярышника отольется горючей слезой, – и на следующий год тот отблагодарил ее щедрым цветом.

Он и теперь был точно снегом присыпанный, но запах его мне никогда не нравился – горький, как у мертвой рыбы. А вот Лиза той весной всякий раз, проходя мимо, останавливалась, чтобы зарыть нос в цветочную гроздь.

Я задержался на каменных ступенях, ведущих в сад. Он так изменился с тех пор, как я был здесь последний раз! Или, вернувшись в С., как казалось, уже навсегда, я позабыл его старые, искривленные неведомой силой деревья и кустарники, теряющиеся в траве дорожки, покосившуюся, утратившую цвет скамейку в каприфолях, полупустые кадки для дождевой воды, затянутые паутиной, и вышедшие из своих берегов грядки? Позабыл, как он мал и темен, как напоминает сельву, кишащую экзотическими насекомыми и дикими кошками, перед которой всякий белый человек испытывает первобытный страх? Или он просто состарился, обветшал, как сам дом, как его хозяйка? Наверняка кто-то из великих говорил о том, что всякий сад похож на того, кто его возделывает.

– Матушка!

Наверное, она в летнем домике, подумал я. Включила радио и ничего не слышит.

Этот летний домик, неказистый, полностью деревянный, с единственным окном и низеньким крылечком, был священным местом для отца, его берлогой. Он никогда не любил сидеть в гараже, вдыхая ароматы бензина, масла и грязного горячего металла, под неверным светом свисающей с потолка лампочки и напольного фонаря. Зато из летнего домика его было не дозваться. Там он спасался от жары, если она заставала его в саду, туда же уходил, когда хотел уединения и тишины.

Я же никогда не понимал прелести этого домика. Что хорошего может быть в нем, когда, находясь под его ненадежной, в дождь протекающей крышей, нужно то и дело отмахиваться от мух и пауков? Когда под ногами постоянно шуршит слой невыметаемой земляной пыли? Я не сомневался, что однажды он просто уйдет под землю, в самые тартарары, и надеялся лишь, что никого из родных в этот момент в нем не будет.

После смерти отца матушка долгое время обходила домик стороной, будто боясь столкнуться с тенью, и решилась заглянуть туда лишь рука об руку с Лизой. С тех пор он перестал пустовать. Матушка полюбила его точно так же, как когда-то отец, и в тот год почти все лето прожила в нем, возвращаясь в большой дом только ради ванны и кухни.

Я понял, что если не найду ее в летнем домике, то мне придется прочесать весь сад и удостовериться, что она не лежит где-нибудь между грядками без сознания. Со слов дяди Геши – такое вполне возможно. Меня уже начала одолевать злая тревога: ни дозвониться – она постоянно забывала зарядить телефон, ни сыскать, словно нарочно прячется, растит тернии на пустом месте. А может, она и не хочет, чтобы ее нашли: оттосковала, отплакала стариковское одиночество, свыклась… Только я приехал не ради эмских видов и комаров.

Я двинулся к домику напрямик, уже не заботясь о культурных растениях, которые могли угодить под ногу. Воздух здесь казался более влажным и отдавал сладостью. Кеды и джинсы быстро промокли от росы, на лицо тотчас налип волосок паутины, и я брезгливо поспешил убрать его. Вздрогнул, когда в опасной близости от меня прожужжала пчела. Кое-как, стараясь не сойти с узкой тропинки, вышел на середину сада, откуда можно было увидеть почти пересохший пластмассовый пруд с белевшими на дне искусственными кувшинками и летний домик, спрятавшийся в углу за вишней.

Я шагал очень быстро, не сводя глаз с домика, как если бы шел на свет маяка. Когда до него оставалось не больше метра, правую ступню вдруг пронзила боль, да такая сильная, что я вскрикнул, пошатнулся и наверняка бы упал, но успел опереться о вишневый ствол. Опустив глаза, я увидел, как на тряпичной материи кеда, в котором теперь ныла нога, проступило пятнышко крови.

Мне подурнело. Господи, тут еще и змеи водятся?

Стараясь не ступать на поврежденную ногу, я дохромал до крылечка и сел, привалившись спиной к стене домика. Надо бы закатать штанину и снять обувь, посмотреть, насколько все плохо, но мне страшно и я никак не могу вспомнить очередность действий при укусе змеи – если я вообще когда-либо ее знал. Это мог быть и уж, но не взглянув на рану точно не скажешь.

Сделав пару глубоких вздохов – боль уже не жгла так сильно, – я наклонился было, чтобы развязать шнурки, как в глазах потемнело и по телу растеклась слабость.

Глава вторая
Раны

1

Спустя целую вечность я очнулся.

И не смог вспомнить, как оказался на кровати в своей детской комнате. В теле и голове все еще ощущалась обморочная слабость, во рту – кислинка от успешно сдержанного приступа тошноты. Оторвавшись от подушки, я увидел, что штанина на правой ноге аккуратно подвернута до лодыжки, а ступня перебинтована. Должно быть, матушка нашла меня и вызвала скорую.

Тот факт, что я очнулся дома, а не в больнице, не мог не принести облегчения: меньше всего на свете мне хотелось застрять в палате с выкрашенными стенами и вечно раскаленной батареей под не открывающимся окном, где равно боишься и одиночества, и прихода врача. Я не хотел умирать – и в Эмск приехал не за этим.

На кухне загремел ставящийся на плиту чайник. Я выдохнул. Нашлась, слава богу.

Попытался сесть и поморщился, когда старая кровать, в которой я помещался лишь каким-то чудом, предательски затрещала. На кухне тотчас стало тише, и быстрее, чем я успел подумать, можно ли мне ступать на больную ногу или надо ее поберечь, дверь распахнулась и в нее вошла девушка.

Я не знал почти никого из соседей – заборы не способствовали знакомствам, да и за годы моего отсутствия старые лица наверняка успели смениться новыми, – но отчего-то сразу понял, что она не местная, не из поселка. И при всем этом не мог отделаться от смутного ощущения, что уже видел ее раньше – или кого-то очень похожего. Каштановые, отдающие в рыжину, волосы зачесаны назад и сколоты на затылке, открывая точеную шею. Слегка угловатое лицо с полными губами и большими темными глазами сначала показалось мне грубым и некрасивым, но чем дольше я всматривался, тем более фактурным видел его. Зеленая блуза заправлена в древесного цвета юбку, чуть слышно зашелестевшую, когда незнакомка шагнула ко мне. На ногах у нее были гостевые тапочки – ровно те же самые, которые когда-то надевала Лиза.

Ее так и хотелось поразглядывать, но в тот момент меня куда больше волновал вопрос, кто она и что делает в матушкином доме.

– Лучше вам еще полежать, – сказала она, остановив меня жестом, хоть я и так замер, уставившись на нее, на краю кровати. – Кровь больше не идет, но ранка закроется не сразу.

– Вы врач? – догадался я. Белый халат наверняка остался в гостиной или на кухне, куда матушка, конечно, повела ее пить чай.

Незнакомка не успела ответить: в комнату, сильно запыхавшись и опираясь на грубо сделанную клюку, вошла сама виновница моего приезда и – косвенно – случившегося со мной досадного несчастья.

Выглядела она, как и сулил дядя Геша, неважно: тень от некогда бойкой старушки, провожавшей меня пять лет назад и горячо заверявшей, что мне не о чем беспокоиться и что с Божьей помощью все образуется. Кожа ее пошла пятнами, стала землистой, волосы едва-едва прикрывали череп, в руках и подбородке гулял тремор. На виске желтел след недавнего падения, о котором успел упомянуть дядя: поливала цветы за калиткой и вдруг свалилась, точно замертво, и зацепилась за каменный бортик клумбы головой. Хорошо еще, что не в саду, где никто бы и не узнал о случившемся – пока не пошел бы запах, или не сбежались бы собаки (скорее кошки), или не переполнился бы почтовый ящик, или не приехали бы отключать газ за неуплату.

Матушка оперлась на клюку в нескольких шагах от меня, словно не решаясь подойти ближе, – незнакомка поддержала ее за локоть, – и окинула взглядом. Я не пошевелился, даже не протянул навстречу руки, чтобы заключить в объятия. По правде говоря, я так давно этого не делал, что уже неловко было и начинать. К тому же, хоть с той поры и прошло пять лет, теперь, снова увидев ее, я ощутил в сердце прежний гнев.

– Ну здравствуй, Митюша! Не чаяла тебя увидеть, – сказала она, и в ее голосе, как и раньше, поскрипывала нежность. – Уже познакомился с Марьей? Это она тебя спасла, – тут она послала признательный взгляд девушке, кротко улыбнувшейся в ответ.

– А что случилось? Меня змея укусила?

– Господь с тобой! Змей тут отродясь не бывало. Ты на деревяшку напоролся, на гвоздик-то. А как поглядел, то и замутило тебя наверное. Папенька твой такой же был, тоже крови боялся… Но Марьюша за тобой приглядит. Да, милая?

– Не беспокойтесь, бабушка Франя, – ответила та, и матушка погладила ее по лежавшей на локте руке. – Я же обещала.

Меня передернуло от неожиданного ласкового обращения, которое словно вводило случайную знакомую в круг семьи, делало ее сопричастной нашей истории – и меня поразило, как мало теперь для этого нужно. Лиза заплатила гораздо большую цену.

– А тебе, Митюша, дядя позвонил?

– Да. Сказал, ты умираешь, – безжалостно отвесил я, все еще раздосадованный. – И я оказался крайним.

Она покачала головой, и взгляд ее больших, замутненных годами глаз увлажнился. Марья за ее спиной перехватила мой взгляд, и мне показалось, что темные брови ее слегка нахмурились.

– Да, – вздохнула матушка, но с каким-то упоением, а не печалью.

– Что врачи говорят? Почему не оставили в больнице, если все так плохо?

Она мелко рассмеялась, опасно качнувшись на клюке, – но Марья ее удержала. Я вдруг подумал о тряпичной кукле, которая живет, пока того хочет рука хозяина, – убери ее, и кукла превратится в кусок ткани, горстку пуговиц и моток ниток. От этой мысли стало жутковато.

– Говорят, пациент скорее мертв. Да я и сама это знаю. Не хочу занимать место, которое другому может оказаться нужнее, чем мне. К тому же у меня теперь есть Марьюша, мой ангел, – она всегда со мной, с того самого дня, – матушка дотронулась дрожащими пальцами до пятна на своем виске.

– Прекрасно, – не сдержался я, – значит, я могу уезжать обратно?

Матушка как будто испугалась.

– Ну что ты, Митюша, останься, – торопливо заговорила она. – Я Бога молила, чтоб дал свидеться с тобой еще разок… Тяжко у меня на сердце, сын.

Тут она сделала паузу и воззрилась на меня просящими глазами. Я промолчал, хотя, конечно, прекрасно понял, что она имеет в виду. Тогда матушка, поискав взглядом поддержки у своего ангела, продолжила, уже спокойнее и тише:

– Я сейчас сама как Лиза…

– Даже не сравнивай, – процедил сквозь зубы я.

– Но ведь это так, – с чувством продолжала она. – Если бы Геша не позвонил, ты бы и не подумал приехать. А теперь и обнять не хочешь, словно я чужая!

– Чья же в том вина?

Мне не нравилось ни то, какой оборот принял первый же наш разговор, ни то, что он происходил при постороннем, явно привлеченном матушкой в качестве группы поддержки. У меня же не было никого, но если в домах остаются частички душ некогда живших в них людей – не обязательно покойных, – то меня наверняка поддержала бы Кристина. Уверен, будь она тогда с нами, семь лет назад, когда я привез Лизу в Эмск, будь она на том ужине, все сложилось бы иначе и мы бы до сих пор жили в доме с колокольчиками.

Матушка вздохнула, на этот раз – с учительским терпением. Из позы и взгляда ее исчезла мольба.

– Знаю, я кругом для тебя виновата. И характер у меня больно крутой… Но не за тем я прошу тебя остаться, Митюша, не ради споров, кто прав, кто виноват. Я хочу…

– Если ты надеешься, что мы помиримся, – сухо заметил я, решив больше не мучать ни себя, ни ее, – то этого не случится. Ну, теперь я могу ехать?

С этими словами я поднялся было с кровати, как стопу тотчас прожгла боль, будто я встал не на заплешивевший ковер, который давно не выбивали, а на раскаленную сковородку. Я завалился обратно, обняв ногу и притянув ее к груди. Неужели ранка от обыкновенного гвоздя может причинять столь адскую боль?

– Это точно не змея была? – простонал я в подушку.

– Точно, – ровным голосом отозвалась Марья.

Подняв голову, я поймал на себе ее темный взгляд, и увидел, как она, придерживая матушку за плечи, уходит с ней прочь, и на мгновение мне показалось, что за ее спиной, подобно двум крылам, растет и высится тень.