Вместо пролога

Она сидит передо мной с занесенной над бумагой ручкой, потому что ей не нравится печатать на клавиатуре или даже на машинке, хотя она совсем молода. К тому же история, которую я прошу ее записать, не годится, чтобы быть запечатленной в пикселях, где ее утрату никто не заметит. Я же предпочел бы, чтобы, когда придет срок, эти страницы познали смерть, подобную человеческой – с истончением бумаги, слепотой чернил, язвами плесени и, наконец, обращением в прах. Мне нравится мысль, что мы оба – и я, и мое творение – кончим одинаково.

Она ждет, когда я начну, а я медлю. Я все еще не верю, что она здесь, и ищу разные предлоги, чтобы коснуться ее: прошу то принести плед и укрыть мои ноги, то повторить сказанное мне прямо в ухо, потому что слух уже давно меня подводит – и так я мог бы ощутить ее легкое дыхание, то подать выпавшую из рук книгу, для чтения которой у меня слабоваты очки и которую я, конечно же, уронил нарочно. Она все знает и не обижается.

Она как будто не изменилась, а вот я постарел и сильно сдал, хотя мне нет и шестидесяти. Я приехал сюда, в тихий загородный дом моих друзей – и женщины, которую пытался любить, – чтобы больше не вернуться – ни в родную квартиру, ни в прежнюю жизнь. Я давно уже болен и не питаю никаких иллюзий. Их время прошло.

Я развалился в плетеном кресле, а она устроилась напротив, поджав под себя ноги. Ветер играет ее волосами, нежно проводит рукой по фиалковому венку на голове, шелестит в кустах отцветающего рододендрона вокруг нас. На столике перед нами две чашки со свежезаваренным чаем. В мой угодила и тщетно борется за жизнь мелкая мошка. Я хотел оставить ее, но она не утерпела и подставила бедолаге длинный тонкий палец.

– Начнем? – спросила она наконец, поднимая на меня глаза – они совсем как у матери. Смотреть в них и больно, и приятно.

Я кивнул, хотя говорить не хотелось. Я предпочел бы и дальше сидеть, усиленно вдыхая, по завету врача, этот благостный воздух, в котором смешались море, солнце и пыльца, и любоваться ею. Но время – роскошь, и у меня ее больше нет.

Я расскажу историю нашего с ней знакомства, потому что это единственное, что осталось у меня дорогого в жизни. Вообще-то она берет начало еще в моей юности, но тогда мы знали друг друга шапочно, так сказать, через несколько рукопожатий. Ничего хорошего в ту пору я о ней не думал. Более того – заочно ненавидел.

Но все изменилось в один год.

Глава первая
Сад

1

Точно так же, как я не сомневался в том, что вернуться в Эмск – худшее решение, какое только можно было принять, я знал, что не вернуться не мог. Я не забыл, как клялся оставить его в прошлом, как обещал себе перевернуть эту и еще с десяток следующих страниц – чтоб наверняка, – чтобы сохранить и жизнь, и рассудок. Но слова оказались проще дела. Нельзя продолжить читать книгу со случайного места, не возвращаясь мысленно к предыдущим главам, – их уже не вытравить из памяти, как ни старайся. Так что, если быть до конца честным, я, пожалуй, в глубине души всегда знал, что мне придется вернуться. Что эти пропущенные страницы все равно меня нагонят.

Судьба не стала ждать, когда я решусь. Она просто прислала мне приглашение на похороны.

Это покажется смешным, даже нелепым, но лишь тогда я вдруг осознал, что матушка, оставшаяся за бортом моей памяти вместе с родительским домом, с еще здравствующими и уже мертвыми, пока я сам старался жить дальше, как ни в чем не бывало, – что матушка все это время продолжала стареть.

И вот я здесь, вот я ступил на эту выстланную асфальтом, точно пеплом, землю, набрал в грудь воздуха с неуловимым металлическим запахом реки, сел в холодный салон таксиста по имени Харун и позволил увезти себя прочь от аэропорта.

Подумал, не нужно ли отписаться дяде Геше, что я прилетел. В конце концов, это он позвонил мне две недели назад, поздним майским вечером – а по местному, считай, уже ночью, – и заявил, что родня родней, а похороны из своего кармана он оплачивать не станет.

Он ни разу не звонил мне прежде, лишь отправлял, вслед за тетей Глашей, картинки в мессенджере – поздравления с Пасхой, Вербным воскресеньем, Днем Победы, Рождеством, всегда одни и те же. Я совсем не помню его в своем детстве, помню лишь, что отец не проявлял особой радости, когда он появлялся в нашем доме, и постоянно куда-то уходил: то ему нужно было дочитать дипломную студента, то подготовиться к лекции, то настроить компьютер для онлайн-занятия, а это всегда отнимало у него много времени, сил и настроения. В действительности же он ни делал ни того, ни другого, ни третьего, а просто удалялся в сад с томиком Флобера – я видел его, крупного, в старомодной жилетке, смешно топорщившейся на большом животе, там, на скамье в каприфолях. В такие моменты я сердился на него, потому что нас, детей, матушка из-за стола не отпускала и нам приходилось слушать все эти ужасно скучные взрослые разговоры.

С тех пор, как уехал учиться в С., дядю Гешу я видел всего раз – в год, когда привез Лизу в Эмск. Отца уже не было, а матушке хотелось непременно заручить меня благословением старшего мужчины в семье – и услышать мнение своей сестры о невестке, конечно. Вся эмская родня заявилась тогда в ее дом, и оказалось, что никого из них я по-настоящему не знал: теперь, когда я официально перестал быть ребенком – и холостяком, все будто переменились, сбросили маски и принялись посвящать меня в таинства, которых я не желал. Всего за вечер я услышал столько брачных сплетен, столько непрошенных советов и напутствий, столько неприятных откровений – например, что матушка вышла за отца вскоре после того, как дядя Геша, в которого она по юности была влюблена (еще одно открытие!), женился на ее сестре, – что едва ли не раскаялся и в том, что приехал, и в том, что привез Лизу в Эмск, и даже в том, что собственноручно связал себя узами, распутав, по всей видимости, языки всему семейству.

А Лиза, напротив, осталась довольна встречей. Она так долго ее ждала, что, казалось, не замечала ничего вокруг: ни оценивающих взглядов, скользящих даже под стол, ни перешептываний между тостами, ни деланого, жеманного смеха в ответ на почти любую ее реплику.

Я знал наверняка, что она никому не понравится, что выше тройки ей не поставят. Кроме разве что Кристины – но та уже не принадлежала этому миру и причислялась к покойным, о которых или хорошо, или никак, и на ужине ее по понятным причинам не было. Остальные же посчитают Лизу, швею и художницу-недоучку, неровней для меня, выросшего в семье, где в шахматы учили играть раньше, чем говорить. Конечно, я не мог сказать ей этой горькой правды заранее, но какие только уловки не придумывал, чтобы пронести мимо сию чашу! Я тянул со знакомством так долго и так отчаянно, что Лиза, кротости которой уступили бы даже ангелы, стала терять терпение.

– Это неправильно, – говорила она, и в голосе ее звучало уже ничем не прикрытое раздражение. – Мы будто прячемся, будто бы делаем что-то… злое или небогоугодное.

Но угодно ли было Богу провести ее через все муки, которые начались после того злосчастного ужина?

Уверен, ей казалось, что вечер прошел чудесно, что она смогла всех очаровать и что теперь ее семья стала еще больше. В конце концов, дядя Геша во всеуслышание благословил мой выбор (правда, в этом благословении не было никакой нужды: мы поженились за два месяца до приезда в Эмск, о чем я сообщил лишь на следующий день) и выразил надежду, что Лиза сможет влиться в наш дружный род.

Она ложилась в постель счастливая, как никогда разрумяненная и жаркая, точно ее уши не успели забыть сладость комплиментов, которыми засы́пала ее моя родня, разъезжаясь по домам далеко за полночь. Ее глаза еще долго блестели в темноте, а я, тоже не сразу заснувший, молился, чтобы она не почувствовала, как клокочет под моей кожей гнев. Молился, чтобы она никогда не узнала, что сказал этот самый дядя Геша матушке перед тем, как сесть в машину, – сказал с видом знатока, тоном пророчицы Сивиллы, негромко, но так, чтобы я, стоявший на крыльце, услышал каждое слово.

– Зуб даю, Франя, долго это не протянется. Счастья они не наживут.