Тени за занавесом

Тишина, последовавшая за их уходом из кабинета Сафронова, была оглушительной и тяжелой, как свинцовая плита. Снег падал крупными, влажными хлопьями, приглушая все звуки, превращая госпитальный двор в арену безмолвной драмы. Анна шла чуть позади капитана Левшина, стараясь ставить ноги точно в его неглубокие еще следы. Воздух был холодным и чистым, он обжигал легкие после спертой, прокуренной атмосферы кабинета особиста, но дышать легче не становилось. Каждое движение требовало неимоверных усилий, словно она пробиралась не по рыхлому снегу, а по вязкому болоту, которое грозило поглотить ее с головой. Она чувствовала себя опустошенной и одновременно натянутой до предела, как струна. Встреча с Сафроновым высосала из нее все силы, оставив лишь звенящую в ушах угрозу: «Но помните наш разговор». Левшин не оборачивался. Его широкая спина в ладно сидящей шинели была надежной и непроницаемой преградой. Он шел ровным, размеренным шагом человека, привыкшего идти к своей цели, не обращая внимания на препятствия. Что он думал сейчас? Считал ли ее наивной дурой, ввязавшейся в опасную игру, или видел в ней необходимого, хоть и рискованного союзника? Он отбил ее у Сафронова, продемонстрировал свою власть, но что это было – защита свидетеля или борьба двух хищников за территорию? Она не знала. В этом мире, вывернутом войной наизнанку, мотивы людей стали мутными и непредсказуемыми. Они подошли к второму бараку, где размещались легкораненые и где капитану выделили его временное пристанище. Дверь тихо скрипнула, впуская их в длинный, тускло освещенный коридор. Здесь пахло иначе, чем в главном корпусе. Меньше крови и гноя, больше махорки, кислого солдатского пота и скуки. Из-за неплотно прикрытых дверей палат доносились приглушенные разговоры, смех, кашель. Здесь жизнь текла медленнее, здесь люди ждали не смерти, а отправки в тыл или обратно на фронт. Левшин молча прошел к своей двери в конце коридора, достал ключ, оглянулся, убеждаясь, что за ними никто не идет, и только потом открыл замок. Он пропустил Анну вперед и быстро вошел сам, плотно прикрыв за собой дверь. Комната была маленькой и неуютной. Железная кровать, шаткий стол, два стула и докрасна раскаленная печка-буржуйка, в которой гудело пламя. На столе сиротливо лежали три папки с историями болезни, рядом громоздилась горка окурков в консервной банке. Левшин, не говоря ни слова, снял шинель, аккуратно повесил ее на гвоздь, вбитый в стену, и остался в своей простой гимнастерке без знаков различия. Он подошел к столу, отодвинул стул для Анны. «Садитесь, Морозова». Она села, все еще не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Холодная ампула в кармане халата, казалось, жгла кожу сквозь несколько слоев ткани. Она пришла сюда ради этого, это был ее главный козырь, ее единственное доказательство. Но после встречи с Сафроновым решимость дала трещину. Она видела, с какими силами ей предстоит столкнуться. «Вы принесли?» – спросил Левшин тихо, его усталые серые глаза смотрели на нее в упор, без всякого выражения. Она медленно кивнула. Рука ее дрожала, когда она полезла в карман. Она достала пустую стеклянную ампулу из темного стекла с выгравированными на ней латинскими буквами. Она положила ее на стол. Ампула покатилась, но Левшин остановил ее одним пальцем. Он долго смотрел на нее, потом осторожно взял, поднес к глазам, повертел, разглядывая со всех сторон. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как трещат дрова в печке и как тяжело дышит сама Анна. «Morphin puriss. Merck, – прочитал он почти шепотом. – Чистейший морфин. Немецкий. Откуда он?» «Я нашла его в сейфе, в процедурной, – голос Анны был хриплым. – В тайнике. Там была целая коробка, неучтенная». «И вы решили подменить одну ампулу, чтобы принести ее мне, – констатировал он, не спрашивая. – Рискуя быть пойманной старшей медсестрой, которая, как я понимаю, правая рука Руденко. Или самим главврачом». «У меня не было другого выхода», – прошептала она. «Выход есть всегда, – возразил он жестко. – Иногда лучший выход – не делать ничего. Вы хоть понимаете, что если бы вас поймали с этим… – он кивнул на ампулу, – то разговор с Сафроновым показался бы вам дружеской беседой? Контрабанда трофейных медикаментов, да еще и наркотических. Этого хватило бы на трибунал и стенку. Без лишних вопросов». Анна молчала, опустив голову. Она знала это. Знала, но все равно сделала. Образ умирающего мальчика, его удивленные глаза, его шепот «синий… не тот укол…» стояли перед ее глазами. «Что вы собираетесь с этим делать?» – спросила она, поднимая на него взгляд. «Я? – он усмехнулся без тени веселья. – Я буду делать свою работу. А вот вы, Анна Степановна, больше не будете делать ничего. Абсолютно ничего, кроме своих прямых обязанностей. Никаких тайников, никаких подмен, никаких разговоров. Вы меня поняли? Сафронов не шутил. Он действительно хочет вам «помочь». И если он решит, что вы представляете для него или для его… интересов угрозу, он сделает это очень быстро и эффективно. И я не смогу вас защитить. Ясно?» Он говорил правду. Суровую, безжалостную правду. Она кивнула. «Да». «Хорошо, – он аккуратно завернул ампулу в свой носовой платок и убрал во внутренний карман гимнастерки. – Теперь идите. Ваша смена закончилась. Поспите. Вам нужны силы». Он отвернулся к столу, давая понять, что разговор окончен. Анна встала и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. В коридоре было по-прежнему тихо. Она шла к выходу из барака, и каждый шаг давался ей с трудом. Она сделала свой ход, передала эстафету. Теперь мяч был на стороне следователя. Но легче от этого не стало. Наоборот, страх стал еще более концентрированным и липким. Она была не просто подозревающей, она была ключевым свидетелем. И убийца, кем бы он ни был, знал это. И Сафронов знал это. Она чувствовала себя загнанной в угол. Единственным ее щитом был этот хмурый, уставший капитан, но и он признал, что его щит может не выдержать. Она вышла на улицу. Снег все так же валил с неба, укрывая землю толстым белым покрывалом. Госпиталь погружался в ночь, в окнах палат зажигался тусклый свет. Ночь в госпитале – это было особое время. Время, когда спадала дневная суета и боль, и страх, и тоска выходили на передний план. Ночь обнажала нервы. Анна медленно побрела к своему сестринскому бараку. Впереди была долгая, бессонная ночь, полная теней и страхов. Она еще не знала, что именно этой ночью одна из теней обретет форму и будет замечена.