На часах было около половины седьмого, когда я вышла из Машкиной парадной. Настроение было просто отвратительное. На ранее живописной улице в старой части города было как-то неестественно темно и холодно. Пакостная аура, поднимаясь с мостовой, закручивалась вихрем. Ветер был такой сильный, что казался ураганом. Мне стало не по себе, мурашки поцеловали шею, пробежала легкая дрожь. Мысленно я прокляла все на свете, кутаясь в не по сезону легкую курточку. Тихонько, словно боясь провалиться в зыбучий асфальт, я зашагала в сторону дома, что и говорить – идеальное завершение идеального дня. Питер ранней весной не любит радовать нас теплом и солнышком, но это было уже слишком. Взглянула на небо – оно было все покрыто суровыми тучами, увесистыми и низкими, как грязная простыня. Гигантской ладонью они прихлопнули город. Блеклые стены домов, казалось, сдвинулись, и просторная игривая улица, где я проходила днем, обратилась в узкий темный коридор; и по мере моего продвижения он становился все уже и уже. Голова налилась тяжестью и помутнела, словно пирог хозяйский был с белладонной. Взглянув на строгие фасады домов, я инстинктивно отшатнулась: ни в одном окне не было света. Безжизненно и гнетуще выглядело все, на что мог упасть взгляд. Озноб колючими шипами путешествовал по всему телу, холод проник в каждую клетку кожи и словно разрывал меня изнутри. Я прислушалась: грузная тишина, только монотонно гудит ветер. На улице ни одного прохожего, ни одной машины. Словно попала в склеп: так же безмолвно и жутко. Не похоже все это на мегаполис почти в час пик. Я, наверное, ошиблась реальностью: слишком резко меня закинуло в непонятную, злобную картину из сырости и оттенков серого. Одиночество кажется осязаемым, когда стоишь, будто распятая, совершенно одна на сумрачной узкой улочке. Надо было подождать и идти с Диной: хочется сжимать чью-то теплую ладошку, когда страшно. Сиротливо и жалостливо заскребли на душе кошки. В горле пересохло, хотя в воздухе повеяло смрадной северной сыростью и сточными водами. Неумолимо становилось все холоднее и холоднее. Кончики пальцев одеревенели, и зыбкий пар срывался с губ. Пыльный тротуар уходил из-под ног. Тьма сгущалась, заполняя пространство. Поток тревоги нарастал где-то внутри. Ветер усиливался, заморосил колючий дождь. Шаги отзывались глухо и неохотно. Ошеломленная и потерянная, я брела, словно по болоту, меряя ногами асфальт. Казалось более естественным погрязнуть в трясине, чем почувствовать твердую опору под подошвой сапога. Я давным-давно должна была добраться до поворота в Эртелев переулок, но не наблюдалось даже намека на перекресток. Город напоминал черно-белую фотографию военного времени. В панике стала шарить глазами в поисках таблички на доме, но ее, как назло, нигде не было. Наконец в угрожающем полумраке мне удалось разглядеть надпись: «дом №21».

– Это невозможно! – истошно воскликнула я. У Машки дом 1, а я иду уже не меньше получаса. Внутри что-то ударилось о легкие. Создалось ощущение захлопнувшейся ловушки. Стены стали давить нещадно. Перед глазами муравьями замаячили черные пятна. Руки зашуршали по карманам, пытаясь найти что-нибудь острое для защиты. Но от кого? От монстров, живущих в подкрадывающейся со всех сторон темноте? Сознание приходилось практически держать руками, чтобы оно не покинуло меня. В голове начали мелькать ужасные мысли, от страха я чуть не шлепнулась в беспамятство; и вдруг, как луч солнца разрезав плоть оцепенения, пришло единственно верное решение – бежать.

Я неслась по улице сломя голову, ветер дул прямо в лицо, пытаясь поймать в свои тиски, спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала, отбивая каблуками быстрый стук сердца. Меня подгонял некий глубинный ужас, от которого было невозможно отделаться. Сумка билась о левую ногу, как раненная птица машущая крыльями в попытках взлететь. Гробовая тишина сменилась еще более пугающим обилием звуков. Почудилось, что кто-то дышит в спину, и я понеслась еще остервенелее, вслепую кромсая ледяной воздух. Болели уши, словно в них пихали холодные иглы. Внутри все сжалось в одну пульсирующую точку. Как мираж, впереди возник тусклый свет. Рассеянный и ненадежный, он то и дело ускользал от моих глаз. Сплюснув веки, оставив лишь узкую полоску, я разглядела вывеску: «Райский уголок Никлеона». Дважды в день на протяжении десятка лет проходя здесь, я не встречала этой надписи: корявой, ветхой, неразборчивой. Но уж лучше зайти в незнакомую забегаловку, чем остаться снаружи, в этой остывшей преисподней. С трудом оттянув тяжелую облупившуюся дверь на себя и впихнув окоченелое тело внутрь, ровно через четыре вдоха я пожалела о своем решении.

В зале было немноголюдно. За полупустыми столиками сидело пять или шесть темных человеческих фигур, причем все, заговорщически отвернувшись к стене, что-то пили из объемных металлических кружек. Не было видно ни одного лица. Вонь намекала на то, что кого-то здесь недавно вырвало. Украдкой подойдя к стойке, я позвала бармена. Сутулый человек в грязно-сером пальто, натянутом на растянутый шерстяной свитер, и замотанный, как мумия, в темно-зеленый шарф, похромал ко мне из-за ветхой багровой занавески в левом углу заведения. Тень шла впереди него, скрывая все от моего измученного взгляда.

– У вас есть горячий чай с лимоном? – дрожащим голосом спросила я, как только он подковылял достаточно близко.

Не говоря ни слова, угловато и медлительно, точно контуженный, он из старомодного кувшина плеснул коричневого кипятка в пол-литровую чашу, напоминающую шматок почерневшей коры, кинул туда неровный куб сахара и корку от лимона. Руки его покрывали кожаные перчатки. Это был бармен, работающий в темно-каштановых кожаных перчатках. Бармен в перчатках!

Мой мозг в ритме стука колес скоростного поезда отбивал по черепной коробке слово: «Тревога. Тревога. Тревога. Тревога». Нелепо, как и все происходящее. Я лишь сухо прошептала: «Сколько с меня?»

Вместо ответа повисла тишина. Даже дыхания не было слышно. Не теряясь, я быстро, почти одним движением достала свой красный кошелек из сумки и открыла его. Правая рука мгновенно телепортировала одиноко лежавшую там пятисотрублевую купюру на стойку и схватила чашу с кипятком. Страха уже не было, ему на смену пришло ощущение безысходности. Все мои попытки начать мыслить здраво не увенчались успехом. Уже не стесняясь показаться странной, прыжком пантеры я приземлилась за ближайший к выходу столик неразличимого цвета и материала. Спинка моего стула надежно упиралась в стену, а на расстоянии трех метров не было ни одного человека. Вернее даже не человека, а ни одной из этих черных, сгорбленных над своим пойлом ворон. Наконец вдалеке моего сознания забрезжил легкий, как утренний бриз, намек на чувство безопасности. Скользя глазами по стенам, я видела лишь засаленные темные поверхности, размытые фигуры, тусклый свет лампы, судорожно пляшущий как от свечи, прямоугольные массивные столы и стойку, уже опустевшую.

Сперва я попыталась заплакать, но слезы не собирались помочь моим бедным, безумно чешущимся от растекшейся туши глазам. Как глупо все это. Маленькая девочка Минди испугалась ходить по улице одна! Бу-бу-бу. Малышку за каждым углом подстерегает страшный монстр. Смените ей подштанники. Такие мысли душили мое самолюбие. Почему-то мне стало стыдно, очень-очень стыдно и неловко. Это чувство вытеснило все остальные и в итоге выжало из левого глаза немного соленой жидкости. Больше ничего. Словно сработал какой-то механизм в голове и запускал попеременно то панический страх, то абсолютный ступор и конфуз. Еще недавно жизнь казалась такой очевидной и понятной. Неожиданностью мог стать только рваный носок. А сейчас меня просто вырезали из привычного мира, запихнув в это немыслимое, непонятное пространство, где и дышать-то тяжело, не то что думать. Гротескно, бредово и чертовски реально. Так прошло несколько минут. Наконец меня осенило. Нужно позвонить с мобильника папе, пусть он приедет за мной!

Деревянными руками я достала телефон, нашла нужный номер, но на дисплее ничего не высветилось, даже спасительных цифр «112». Чуть не швырнула новенький, еще совсем недавно такой вожделенный гаджет в стенку, но меня парализовал чей-то пристальный взгляд. Сначала лишь краем глаза, затем резко, с хрустом шеи обернувшись, я увидела надвигавшуюся на меня фигуру, закутанную в драное войлочное пальто. Некто неспешно сел за мой столик и уставился на меня, отражая свет черными, как угли, зрачками. Его лицо было предусмотрительно скрыто плотным вязаным шарфом цвета асфальта, а на руках – модные здесь перчатки, макушка прикрыта капюшоном. Кадр из Властелина колец пробежал перед глазами. Персонаж ночных кошмаров, не иначе, он пришел за мной. Если бы я не смотрела столько фильмов, я бы пришла в ужас. Но мой мозг переключился в режим созерцания, как в кино. Похоже, он нашел выход в том, что посчитал происходящее во внешнем мире очередным пятничным хоррором. Тем не менее, несмотря на все защитные механизмы, мое сердце снова оборвалось и пот крупными каплями выступил на лбу. Не знаю, что пугало больше: его внешний вид или обстоятельства нашей встречи, но я еле сдерживала крик. Отчетливо почувствовала, как от прилившей крови щеки начали гореть и раскраснелись. Видимо, незнакомец заметил это и отвернулся, но потом резко крутанул головой и заново уставился на меня прожигающим насквозь взглядом. Мы долго, почти бесконечно сидели молча и смотрели друг другу в глаза. Наконец чудовище нарушило тишину.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипело оно. Такого голоса я никогда раньше не слышала: сиплый бас, больше похожий на машинный гул, чем на членораздельную речь.

– Не знаю, – выдавила я, чуть не плача. – Мне нужно домой.

– А где твой дом?

– 8-я Рождественская, 18, – конечно я знаю, что говорить свой адрес незнакомым нельзя, но, боюсь, фраза вроде «Мама запрещает мне говорить с чужими дядями» была бы сейчас неуместна.

– Лжешь. Такие, как ты, здесь не живут, – резко возразило странное создание. Больше всего в его реплике меня напугало «не живут».

– Какие такие?

– Здоровые… – отрезал он.

– Здоровые от чего? – почти шепотом, переходящим в хрип, спросила я и пришибленно оглянулась по сторонам. Я заметила, что все посетители кафе были одеты в гадкие лохмотья и смотрели на меня таким же испепеляющим взглядом. Они походили на попрошаек – я попала в криминальный притон? Меня смущал их наряд: не по весенней погоде теплая, закрывающая все тело одежда. Старомодная, ветхая, она излучала пыль, иначе не скажешь. Воздух ударял в нос: зловонный, сырой, как в худших подвалах. По углам этого заведения сдохло, по меньшей мере, с десяток крыс. Смрад грязных тел и мертвечины пропитывал мои бронхи и легкие. Вдыхать было трудно, как при астме. Свет задребезжал еще сильнее. Он неровно ложился на все помещение: поганые, в масле и саже столы и стулья, фигуры людей, барную стойку, мутно-горчичные стены. Этот свет тщательно выбирал, что мне открыть: гнилую бочку в углу или остатки желтых обоев на дальней стене. Лишь мой собеседник, этот огромный истукан, груда нелепой одежды, был виден четко, словно обласканный жидкими лучами.

– От этого, – спокойно сказал незнакомец и тихонько стянул капюшон и шарф…

Ну зачем я спросила?! Это действительно было чудовище. Вместо кожи его лицо было покрыто тонкой матовой пленкой, а в некоторых местах и она отсутствовала. На голове практически не было волос – только седоватый пушок. Было видно мясо и вены. Губы тоже отсутствовали, поэтому рот не закрывался. В общем, это был человек, с которого живьем сняли кожу. Человек с изнанки: мясо и жилы. Желтые, крупные, налившиеся яблоки глаз, различимые капилляры и вены. Зубы и корни зубов. Мясо. Жилы. Мясо. Мясо.

Увиденное повергло меня в суеверный трепет. Я завопила так, точно кожу содрали с меня. Смутно осознавая, что происходит, вскочила, опрокинув пудовый стол и все стулья вокруг, и протаранила себе путь на улицу. Мысль: «Вон отсюда! Бежать!» – и больше ничего. Яростная пустота. Страх в своей высшей точке закипел и взорвался внутри моей головы. В теле образовалось столько силы, что я могла бы пробить бетонную стену. Существовало только одно направление – вперед. Напролом. Законы гравитации отменены. Надо было сбежать, выбраться из этой западни, крушить каждый атом, преграждающий путь к свободе.

Дальше все было как в тумане. Асфальт под ногами превращался в магнитофонную ленту, крутящуюся со скоростью света. Город исчез, дома растворились, глаза не видели даже расплывчатых очертаний. Не помню, как добежала до дома, не помню, как открыла дверь в парадную; единственное, что смутно всплывает в памяти, – в квартиру меня впустил растрепанный и сонный брат.

Всю ночь мне снились непереводимые ни на один человеческий язык кошмары. Жилистые руки сдавливали, выкручивали меня, а лезвия пилили тело от макушки до пят. Мой бедный мозг то разлагался на маленькие бурлящие частички, то вновь слипался в единое целое. Легкие помнили, как тяжело было вдыхать в аду, на груди повис тяжелый камень, не дававший диафрагме пошевелиться. Вываренная в компоте мучений, натертая на невидимой терке, утром я очнулась в холодном поту, с невидимым грузом, душащим в области подреберья. Точно нашпигованные мелкими осколками стекла, глаза резало и сушило. Нос был заложен, все тело ныло. Рядом с кроватью стояли родители, в их взгляде читались беспокойство и горячая, обжигающая любовь. Я попыталась что-то сказать, но издала лишь непонятный стон.

– Бедняга, где же ты умудрилась так простудиться? На улице плюсовая температура, – изумился отец. – Ладусь, принеси, пожалуйста, мои инструменты, – обратился он к маме.

Мамочка послушно удалилась, а папа сел на мою постель. Он работал врачом в частной клинике и поэтому всегда сам ставил нам с братом диагнозы и назначал лекарства. Чаще всего его экспертное мнение звучало так: «Само через пару дней пройдет». Вскоре мама вернулась. Батя измерил мне температуру, послушал, проверил горло.

– Дай ей порошок, чтобы снять симптомы, и иммуностимулятор, а я поеду на работу, может, еще успею принять пару клиентов, – проинструктировал он покладистую жену. Затем нежно, как хрустальную, чмокнул меня в щеку и сказал:

– Не волнуйся, у тебя обыкновенная простуда. Прими лекарства, выпей чаю с каштановым медом – и завтра будешь как новенькая.

С этими словами отец ретировался, удовлетворенно улыбаясь и надменно исчезнув из моего поля зрения. Я по-прежнему лежала пластом, не более подвижная, чем тряпичная кукла. Будильник мягко сообщал, что было уже три часа дня. Пустая информация, когда все что в тебе живо – это веки. Из меня словно вытряхнули все внутренности – и размякшая, без сил и мыслей, я валялась, как пустая консервная банка посреди поля.

Целый день маменька, более тревожная, чем главный семейный доктор, пичкала меня таблетками, микстурами, леденцами, закапывала в нос капли, заставляла полоскать рот и каждые пять минут измеряла температуру (к счастью, не ректально). Надо сказать, что папа не обманул – и на следующий день жар спал, насморк почти прошел, вот только горло еще побаливало. Сознание, наконец, смогло по кусочкам вернуться ко мне, как мозаика. Одно-единственное всепоглощающее чувство счастья заполнило пустой сосуд внутри, и жизнь, в конце концов, украдкой пробралась обратно.

– Как самочувствие? – справилась вошедшая в комнату кормилица.

– Не настолько хорошо, чтобы идти завтракать на кухню, – мой голос звучал даже жалобнее, чем я рассчитывала.

– Так и быть, принесу завтрак сюда. Кстати, твой телефон разрядился, вчера вечером Дина звонила тебе по городскому, – промурлыкала добровольная сиделка, грациозно скрываясь из виду за белой дверью моей спальни.

Зря она заикнулась о Диане. Моментально в запретных кладовых памяти воскресли картины злополучного понедельника. Руки и ноги сами собой затряслись, и где-то в области затылка проснулась режущая боль. Все пронеслось в голове единым вихрем. Голодной кровожадной тигрицей яркие образы выскочили из засады. Кем же был этот человек? Что это за болезнь такая? Почему на улице было так темно? И так страшно? Зачем… И тут все вопросы отпали: четко и ясно я увидела внутренним зрением линию. Эта линия была жирно прочерчена во мне самой, разделяя прошлое и настоящее: то, как было, и то, как больше никогда не будет. В тот момент – такой далекий, когда еще толком ничего со мной не произошло, а только готовилось случиться – я уже увидела ее, Линию Невозврата, разделяющую жизнь на «до» и «после». У каждого есть свое «до» и свое «после». Возможно, именно так, сидя на кровати, прикусив губу и усмиряя тремор рук, я и осознала, что повзрослела.

Размышления развеяла вошедшая в комнату родная сверхзаботливая медсестра. В руках она держала поднос со всякой всячиной: ватрушкой, яблоками, бутербродами, чаем, йогуртом и даже шоколадкой.

– Прошу, – она сделала что-то отдаленно напоминающее реверанс.

– Покорнейше благодарю, – поддержала я галантную тему скорее на автомате, чем задумываясь о своих словах и намерениях.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Тогда я отлучусь ненадолго, мне нужно съездить к пациентам.

– Да, конечно, не беспокойся – буду вести себя хорошо.

– Очень на это надеюсь. Не забывай принимать лекарства.

Типичная питерская семья: налет богемы и высокого стиля не смыть даже повседневностью. Сэнт Пи отравляет обходительностью. Ласково погладив мою кудрявую копну немытых белых волос, мама вышла прочь. Я же почувствовала колючий ком в горле, он отверг всякую перспективу приема пищи. На кресле у окна покоилась моя одежда. Синяя куртка, купленная неделю назад, бледно-голубая водолазка, темные джинсы. Рядом валялись изувеченные остатки правого сапога, трехсантиметровый каблук был стерт почти наполовину. Я с трудом встала, подошла к креслу, взяла во влажные ладони джинсы. Они оказались невероятно грязными. Так испачкать их можно было, лишь усердно катаясь неделю в навозной куче.

Действительность есть очень субъективное понятие, в нашем распоряжении всегда имеется стандартный пакет чувств: осязание, вкус, обоняние и т.д. Всю информацию, добытую с помощью этого набора, обработанную и воспринятую, мы называем «реальность». Но есть еще бонус – шестое чувство, интуиция. Не совсем понятно, за каким органом тела оно закреплено, некоторые граждане полагают что – извиняюсь – за пятой точкой, даже выражение придумали: «копчиком чую». Интересная, глубоко научная теория, несомненно, имеющая богатую эмпирическую базу. Так вот, как же назвать то, что нельзя учуять носом, потрогать, увидеть? Я не знаю. Мой минусовый IQ способен выдумать лишь одно определение – «противоестественно». И сейчас это «противоестественно» творилось с моей амуницией. Случалось видеть предметы, выделяющиеся из окружающей реальности, словно сотканные из другой материи? Если да, то вы явно знаете, о чем я говорю. Это была не моя одежда, это вообще была не одежда больше. Яркое сравнение пришло в мой воспаленный пятнадцатилетний мозг девушки, выросшей на поп-культуре черного ящика и паучьей сети: я и весь мой мир – нарисованные мультяшки из анимационного фильма Pixar. Все вокруг красочное, преувеличенно живое, пышет оттенками, контрастно и насыщенно. Моя же бывшая одежда – предметы, принадлежавшие блеклому, невыразительному миру. Я так тонко и четко прочувствовала этот образ, что он накрепко въелся в сознание. Новенькие брендовые тряпки выцвели, будто были годами заношены и застираны. С лицевой стороны и с изнанки ткань постарела лет на десять, словно совершив путешествие во времени.

Вот так всегда. Наверно, это и был «The Circle of Life», Великий Круговорот Жизни. Еще три дня назад все было хорошо, а сегодня уже плохо. Все совсем не так. Странно, непонятно и тошнотворно пугающе. Чувствовала, что я – героиня романа, а писатель, явно в плену армянского коньяка, перепутал главы и вставил в мою жизнь выдержку из Стивена Кинга. Бывает, меряешь платье, сумку или туфли и видишь – не подходят. Так вот мне не подходило мое позавчера.

Люди попадаются разные: черные, белые, красные. А еще они делятся на тех, кто верит в мистическую ерунду про троллей, лепреконов и Белоснежку, и нормальных, здравомыслящих человекообразных вроде меня. Как убежденный дарвинист я признавала только одну ветвь развития одаренных речью двуногих животных. И возможно, я не была сильна в биологии, но нечто о пользе кожи для человеческого организма слышала. Соответственно, всем людям стоило ее надеть, прежде чем отправиться в заведение общественного питания. Поэтому смрадный мистический запах, витавший над всей этой историей, вгонял меня в нервную чесотку.

Любой самопровозглашенный скептик, к коим я себя гордо приписывала, плюнул бы и растер на все эти странности, стечение глупых, неуместных событий и фактов. Как с детской игрушкой: сколько бы малыш ни пыжился, квадрат никак не может влезть в отверстие для круга. Но нет! Я решила разобраться, что происходит с моим сознанием, и я пошла к единственному человеку, которому могла довериться: своему драгоценному брату. Всем нутром чуяла, что это архиважно. Нужно было дышать, есть, пить и расставить все точки над «и» в истории этой вечерней прогулки домой.

Благодарю и буду восхвалять вечно потрясающее свойство моей головы: не переживать лишний раз о том, что можно отпустить – и баста. В этом смысле я блондинистая копия Скарлетт О’Хара с ее «Я подумаю об этом завтра». Наметив план и умяв все дары природы и цивилизации за обе щеки, я полностью успокоилась. И валерьянка была не нужна. Просто я сказала себе: «Здесь и сейчас – мне хорошо. Было ужасно, но это было. Может быть ужасно, но это только будет. А сейчас мне хорошо». И правда стало легко. Дурные мысли и страхи отступили сами собой. Есть даже особая фраза, помогающая мне, личная мантра: «Завтрашний дождь смоет сегодняшнюю пыль». И всего два слова «завтрашний дождь», сказанные самой себе в нужный момент, зачеркивают все обиды и ужасы прошлого, помогая стряхнуть уныние в настоящем.