Шушельга хлопнула крыльями над головой девочки, подскочила и на мгновение повисла в воздухе. Засиверка не растерялась – схватила её за лапы, и они вдвоём взметнулись над студёным неподвижным лесом. Обернулась Засиверка, да только и увидела, как исчез мохнатый великан в расщелине, как в сундуке, а ель сомкнулась в себе.

Мрачен родной зимний город. В такую пору люди около печек сидят, байки друг другу сказывают. Кто-то и козули расписные печёт. Никто носа не кажет из дому. Скука, немогута, смертная тоска снаружи-то. Для них, не для Засиверки. Не того она была покроя. Сейчас она поняла, как это прекрасно – наблюдать, быть вдали ото всего, от мирских дел и даже праздников. А ведь только недавно мечтала притулиться в какой-нибудь избушке, отойти от морозца.

Засиверка продолжаля любоваться томными пейзажами, раскачиваясь на лапах неясыти. Мимо текли посёлки и селения. Вон там, у гаражей, сбились собаки. Вот башня водонапорная из кирпича. Ох, как близко пронеслась! Жуть схватила. По соседнему полю тянутся электрические великаны. «Хорошо, что летим мы по этой стороне», – пронесла в мыслях Засиверка. А чуть дальше, во дворах, мужик дровишки порубает. Гляди: и без дублёнки, в одном исподнем! Как холод его не берёт?.. А там что такое? Темнота уж глаза щипет – одни тени мелькают. Да это, кажется, горка. Ребятня катается. Вон, один санки за собой тащит… Сверху оно всё ж веселее смотреть на мир, чем снег топтать. Да холодно только, зубы ломит.

Неясыть парила над двинскими просторами, изредка взмахивая широкими крыльями. Ночная тишина будто скрывала что в глубине своей суровой, да не выпускала наружу.

А вот уж и они, именитые ворота в Арктику! Смотри-ка, какая даль глубокая, синяя бездна в небеса уходит да со звёздами встречается. Неясно, где море, где небо – всё одно тьма синющая.

Стали они опускаться. Шушельга кружит, место у берега ищет попросторней. Вон там кончаются леса, за ними и берег снежный сразу. Сели. Сырость какая мёрзлая, ветер лупит сквозь всё нутро… Засиверка встала на ноги, осмотрелась: красота какая! Пустынная сказка для неё одной только. Звёзды, море и ни души: что может быть прекрасней этого? А ведь где-то там, на том берегу, живёт Снежная Королева…

– Спасибо тебе, Шушельга! – сказала Засиверка.

Она прижалась к её тёплым перьям, и они заглянули друг другу в бездонные очи, словно родные, и попрощались. На что же похожи эти глаза? У одной, и у другой глаза до того сходились, что можно было их спутать. Серьёзные, как сама Вечность, глубокие и тёмные…

Море! Белое море! Вот на что были похожи эти глаза. Огромная чёрная бездна. Но чары этой бездны опасны: они могут завлечь, усыпить разум и погубить… Не каждого, известное дело. Но они всегда изведут того, кто позволит себе плюнуть в эту мрачную глубину.

Серая Шушельга встрепенулась, ухнула на прощанье и поднялась в ночной воздух, растворяясь в высоких ветках елей. Кто знает, свидится ли с ней ещё Засиверка?

Что ни говори, а на югах-то не те ночи, не те пейзажи. Живо там всё, дерзко и нараспашку. Если ночь – так для всей округи, если море – так с залихватскими песнями, если наряд – так ветерком подбитый, если дружба – так проще и беззаботнее.

Совсем не тот Север. Он строг и неприступен, но он величественен. Вся глубина его в этой молчаливой разборчивости сокрыта. Он спрятан от случайных проезжих, лихих зевак и ребячливого люда. Но он откроет все тайны и всю грациозность тому, в ком усмотрит свою родную душу. И море тогда откроется только для этой души, закаты – только для неё одной, звёзды – лишь для этого человека светить станут…

Засиверка подошла ближе к заливу. Берег уже обледенел, и море было спокойно.

– Гандвик! – крикнула она, что было голоса.

Тихо. Засиверка крикнула снова. Вдруг подуло полярной зимой, и откуда-то издалека прикатилась волна, пробежалась по замёрзшему берегу, и унеслась в темноту. Взметнулся ветер, засвистел над головой, поднял снег с берега да закружил в бешеном ледовитом вальсе. Морозный воздух не давал вздохнуть глубоко – казалось, ветер обжигает лёгкие.

Заштормило море студёное, расплескались, расшипелись волны колючие. Глядит Засиверка сквозь белую метель: вырастает в морской дали гора чёрная, округлая, скидывает с себя воды пенные. И показывается над Белым морем невидаль-чудище: голова китовая, пасть акулия, над ней бивни торчат, а хвост медный чешуйчатый, словно у змея незапамятного. Вздымает монстр Гандвик плоские плавники свои над водой, а с них цепи железные свисают. Подгребает он плавниками к берегу – цепи с грохотом в пучину опускаются. Расходятся с-под чудища арктические гребни, да в иное мгновение обратно смыкаются. Приблизилось чудо-юдо к берегу, из стороны в сторону тело неповоротливое качается. На валун плоский зверь голову свою опустил, и вздох тяжёлый прокатился над заливом. Стихло всё. Снег перестал белениться, унялось и море.

– Кто такая? Звала зачем? – томным басом проревел морской монстр. И увидела Засиверка, что нет у Гандвика глаз живых. Торчат вместо них чугунные корабельные заклёпки, а под ними подтёки ржавчины, будто слёзы высохшие.

– Засиверка я. Пришла друга своего выручить, Степашку. Я слышала, тебе, Гандвик, батожок Беломорский нужен, дак он у меня!

Поднялся хвост медный над морем, да яростно по воде ударил. Заскрипели цепи, заскрежетали глаза чугунные.

– Отдаааай… – прошипел Гандвик, – иначе не отпущу зайца. Отдай батожок обратно Белому морю.

Засиверка раздобыла в кармане шубейки батожок, поглядела на него с грустью, поблагодарила за помощь верную и кинула в море. Навсегда теперь скрылась диковина древняя в черноте северных вод.

Снова вздохнул могучий Гандвик, да чуть не сдул девочку с ног. Медленно развернул тело своё, словно ледокол, и устремился в море открытое. Вдруг нырнуло чудище в глубину, только хвост медный мелькнул, рассёк воду.

Долго стояла Засиверка на берегу оснеженном в ожидании. Уж и звёзды-жемчужины чуть не все до одной сосчитала, прислушиваясь к тишине и перекатам прибоя. И тут вздымается вновь чёрная голова Гандвика. Глазами чугунными смотрит – да незнамо, видит что иль нет. Снова гремят цепи тяжёлые, снова взмахивает он плавником плоским, и видит Засиверка, что в плавнике его камень массивный держится.

– Отойди в сторону, Засиверка! – пробасил Гандвик, и девочка отбежала.

Чудище вышвырнуло камень на берег, да с тем и убралось в чёрную бездну. Каменище прокатился по снегу, рисуя на нём ровную линию, да и остановился у какой-то кочки. Подошла к камню Засиверка – а он и раскололся на части. И видит девочка: внутри камня Степашка сидит, без чувства и без движенья. Схватила его Засиверка да прижала к себе.

– Стёпка! Дорогой! Вот ты и снова здесь, наконец-то я нашла тебя…

Девочка прижимала к себе любимую оранжевую шубку и шмыгала носом. Постепенно Степан начал отходить от чародейства Белого моря. Он обнимал свою подругу, уткнувшись ей носом в плечо.

– Ужо думал я, не найдёшь меня, – вздохнул Степан. – Дак ведь не знал я, что Беломорский энтот батожок просто так брать негоже. Вишь, чего вышло-то!

– Ладно, ладно тебе. Главное, что вернулся ты. А батожок вернулся туда, где ему и быть положено – у владельца своего.

Стёпка спрыгнул с рук своей хозяйки и запрыгал по снегу, рисуя на нём тонкие следы своих длинных задних лап.

– Как же ж мы таперча, Засиверка, до дому дошваркаем? – спросил будто сам себя Степан.

Засиверка понимала, что они и к утру не доберутся. Присела она на колючую кочку и стала плакать. Слёзы ручьями по щекам бегут, да капают под ноги ей. Степан рядом сидит, нахохлился от морозца и уткнулся носом в пимы хозяйки. Наплакала Засиверка целую лужу горячих слёз. Смотрит в неё – а там Большая Медведица плавает, отражается. Глянула девочка в небо бархатное – и оттуда Ковш сияет, звёздами своими перемигивает. Вдруг это громадное созвездие шерстью белой покрываться начало, объём наращивать стало. И видит Засиверка, как вместо ковша настоящая медведица белая появилась, и лапами мохнатыми по небу-куполу переступала. Опустила медведица морду свою и на Засиверку смотрит глазами черничными.

– Ну, здравствуй, Засиверка, – протянула медведица с поднебесья. – Чего грустишь, о чём плачешь? Не видела я ещё, чтобы плакала ты.

– Здравствуй, Медведица, – растерянно произнесла девочка. – Я тоже ещё не видела тебя вживую… Застряли мы здесь со Степашкой, до дома добраться не можем.

И опустила Засиверка голову, смотрит на озеро слёз своих, а оно уж и замерзать начало, скорлупой прозрачной покрылось.

– Могу помочь тебе, своими Серебряными Санями домчать вас до дома, – сказала Медведица. – Не зря ты часами глядела на меня из окна да со двора, мыслями своими согревала кости мои старые.

Сказала она это и таять начала, растворяться на своде небесном. И вновь на её месте ковш проявился, да не совсем прежний: превратился он в сани конные, искристые. Кренья серебром переливаются, на боковых отводах узоры старинные вроде птиц летящих да орнаменты рогов оленьих по верхнему контуру красуются. Видят Засиверка со Степаном, как тронулись сани те с места, да в их сторону повернули, с неба к ним спускаются. Никогда такого чуда не видели они. Да чтоб сани не заложенные ехали, словно живые! Много переглядела за сегодня Засиверка, на весь век воспоминаний хватит.

Подкатились Серебряные Сани прямо к ногам девочки и друга её оранжевого. Величественные, королевские, да размеров неохватных. Кажется, трёх медведей можно было бы везти на таких. На земле-то ещё ярче горят сани эти, будто прожектор, освещают всё вокруг. А внутри них шкура оленья накинута. Залезла Засиверка на шкуру эту, Степашка рядом уселся, пригрелись. Глянула девочка в небо, а там пустота на месте ковша зияет, только маленький вверх тормашками висит. Тогда прижалась Засиверка к отводу и прошептала: