Он вышел в порт. Здесь было довольно оживленно. Люди толкались, торопясь сесть на баржи, грузчики наполняли их немудрящим скарбом. Куда они спешат? Скоро уже некуда будет спешить. Рядом с ним двое людей, довольно неплохо одетых, обсуждали что-то очень оживленно, но по-фламандски. Кристоф мог улавливать отдельные слова: «Wij kunnen met hun leven ook…», «Maar niet, Lood, ik ga naar Londen». Слово «Londen» повторилось в беседе еще пару раз. Чтобы не возбуждать подозрений, Кристоф отошел от местных господ подальше. Кажется, туда отправляла Юлия Фрежвилля?.. Что ж, неудивительно, таких, как они, в Лондоне ждут. Кстати. А корабли туда ходят? Или надо непременно через Амстердам туда отправиться? Вот бы выяснить… «Надо Якоба послать», – думал с досадой Кристоф. Вряд ли найдется много охотников говорить с ним сейчас по-немецки. Он поднял воротник своего плаща и отправился искать местечко, где можно выпить что-нибудь горячего. Обиды уступили в его душе желанию действовать. Дойдя быстрым шагом до ближайшего трактира, из приоткрытых дверей притягательно тянуло теплом, заказав кружку горячего вина, барон размышлял – может ли он отправить Юлию в Лондон, а сам дождаться агента здесь? Может быть, разделиться со слугой? А хозяин этого «Золотого петуха» – насколько можно ему доверять? Юлия упоминала давеча, что он вне подозрений. Если предложить ему еще денег, может быть, он и сможет отдать вновь прибывшему человеку письмо. Слишком много вопросов, и задать их некому. Разве что баронессе фон Крюденер. Но она не должна считать его беспомощным юнцом. Хотя, наверное, уже его таковым считает… От воспоминания о своем поступке Кристоф покраснел, но смог быстро опомниться. Вино имело приторный привкус, и он оставил недопитую кружку на столе. Огляделся. Народу было не очень много, все люди простого званья. На него никто внимания не обращал, но отчего-то барону было не по себе. «Не надо ходить одному…», – подумал он. На всякий случай нащупал тонкий стилет во внутреннем кармане сюртука. В поножовщине он покамест не участвовал – сложнее ли это штыкового боя? Барон, однако, поспешно встал, кинул горсть монет на стол и вышел из питейного заведения. Пройдя немного вдоль реки, он услышал нестройный гул множества голосов позади себя. Словно бы случился пожар. «Не оглядывайся», – сказал Кристоф себе и резко ускорил шаг. Сзади – топот десятка ног, все нараставший. Гул слился в нестройное пение, слова которых складывались в знакомое ему Ça ira. Прогремела пара выстрелов. И вот его уже догоняют первые, кто решил скрыться бегством – господа и дамы, женщины в чепцах с младенцами, закутанными в шали, уличные мальчишки. Кристоф резко свернул к реке, чтобы толпа беглецов не затоптала его в ужасе. Но и здесь не было покоя – люди катились по обрыву, махали лодочникам, чтобы те забрали их. Барон увидел краем глаза сине-бело-красные знамена, реющие вдалеке. Подумал мельком, что на поле боя они не столь страшны, как в мирное время. «Быстро они», – кто-то говорил по-немецки, кажется, с вестфальским диалектом. «Да не они вошли, а из своих кто-то народ поднял», – отвечал ему другой голос. – «Сколько там надо-то? Пять человек подлецов, а остальные за ними…» «Ты тише с такими речами», – молодой вестфалец покосился на Кристофа. – «Как знать, кто может их услышать». Барону хотелось, конечно, развеять их подозрения, но недосуг. Одно хорошо – он понял, что возмущение портом и ограничилось. Выстрелов больше не было. Кристоф пошел вдоль речного откоса, и ноги его увязали в топкой земле. Ему повезло, однако, что здесь нет каменной набережной – она начиналась чуть далее. Толпа, между тем, потекла в обратном направлении. Он вылез на променад и начал активно расталкивать локтями зевак, выслушав немало проклятий в свой адрес. Люди стекались отовсюду. Кристоф и не знал, что Антверпен такой многолюдный. Такое ощущение, что бунтовщиков здесь ждали. Крики ужаса сменялись воплями восторга. Наконец, ему удалось выйти на узкую улочку, и закоулками добраться до заветной двери, над которой висела вывеска с золотым петухом.

Кристоф поспешно спустился по ступенькам, взялся за дверную ручку – не заперто. Самые страшные подозрения родились у него.

«Юлия! Якоб! Там ужас…», – начал он. Никто не отозвался. Дверь в его комнату была заперта. Тревога охватила его. Немыслимо!

«Юлия! Где вы? Там начался бунт!» – начал он. Опять тишина. Неужели она все-таки уехала с Фрежвиллем? И успел ли обернуться он за три часа?… Вряд ли.

«Это вы, барон?» – баронесса поспешно спустилась с лестницы На ее плечи был накинут черный плащ, закрытый наглухо, голова была покрыта.

«Слава Богу, вы здесь! И живы! Видели, что творится?» Она сбросила на ходу платок, расстегнула плащ. Кристоф подбежал к ней.

«Нам надо или скрываться, или бежать», – говорил он, не выдавая своей тревоги за нее, помогая ей справиться с застежкой. – «Где Софи и няня?»

«Я отправила их наверх. К нашему хозяину. Но это ненадолго», – Юлия говорила, чуть задыхаясь. Ее лицо раскраснелось при беге, и могло нынче назваться даже красивым. «Лучше, я думаю, затаиться», – проговорил Кристоф. – «Мы вряд ли сейчас убежим, только подозрение возбудим».

«Все точь-в-точь как в Брюсселе, Бог мой», – Юлия присела на стул в изнеможении. – «У нас есть шанс сбежать… Попробуем переодеться. Вам определенно нужно будет», – она осмотрела его критическим взглядом.

«У нас могут проверить документы», – сказал Кристоф, покачав головой. Юлия вздохнула. Потом, не обращаясь ни к кому, сказала: «Если бы Шарль не проиграл тех денег, то документы у нас были бы».

«Ах, он еще и игрок!» – вырвалось у барона. – «Сам-то он переоделся в кюре. Только, боюсь, нынче маскарад несвоевременный».»

Они пока не трогают священников, здесь все-таки не Вандея», – быстро проговорила Юлия. – «Знать бы, где он?.. Может быть, еще придет».

Кристофу, несмотря ни на что, менее всего хотелось видеть здесь господина шевалье. Отчаянная мысль пришла ему в голову.

«Сколько эти документы могут стоить и как их выправить?» – спросил он, понимая, что мелет глупость. Вряд ли баронесса такие вещи знала, а даже если и и знала бы, то где он в охваченном восстанием Антверпене найдет этих людей? Юлия предсказуемо покачала головой.

«Где Якоб?» – Кристоф оглянулся на закрытую дверь.

«Я его отправила искать вас», – тихо ответила Юлия.

«Наш хозяин…», – продолжал размышлять вслух барон. – «Насколько вы можете ему доверять?»

«Он из наших», – отвечала женщина.

«Из наших? Кто эти наши?»

Юлия замолчала и указала на камин, выложенный изразцами. Кристоф недоуменно уставился на них и заметил, что они составляют целую картину – алую розу. Что в этом? Внезапная догадка – воспоминание – пришло к нему, словно из забытого сна. «Ищите да обрящете». Точно, какое-то тайное общество. Но что за общество, в котором состоял его дед, эта баронесса сомнительного поведения, приближенный короля Густава-Адольфа – и антверпенский трактирщик? «Что это значит?» – спросил он.

«Это значит, что Йост не выдаст ни меня, ни вас даже под пытками», – голос Юлии был тверд. Кристофу внезапно захотелось все рассказать: от той самой башни до Армфельда – и спросить: «Почему вы спасаете меня?» Но лишь начал, как женщина приложила палец к губам: еще не время. И не место.

«Знайте одно – когда являемся мы, то это значит, что скоро все изменится к лучшему», – произнесла она.

«И нам придется остаться здесь», – добавила Юлия. – «Никуда не выходить».

«Но сможем ли мы скрыться, если здесь хозяйничают якобинцы?» – спросил он ее. Мучительно хотелось курить, но весь табак и принадлежности остались в запертой комнате. «В первые дни всегда переполох. Я видела это в Париже, в Брюсселе…», – Юлия откинулась назад, поправила волосы. Ее спокойствие Кристофа поражало. Любая другая давно бы лежала в обмороке, билась бы в тревожной истерике. А баронесса словно знала, что все закончится хорошо.

«Но не отрежут ли они пути сообщения с Амстердамом?» – продолжал размышлять вслух Кристоф, все более досадуя на невесть где запропастившегося слугу. К тому же, подспудная тревога грызла его: а если Якоб не вернется? Или кого-нибудь приведет за собой?

«Я так думаю, в Амстердаме сейчас творится то же самое», – спокойно проговорила его спутница. Кристоф отвернулся. Менее всего хотелось ему показываться перед Юлией трусом – но так и было. Все пути к отступлению отрезаны. Напрямую в Копенгаген не отправишься. Хотя… Они и впрямь мало чем рискуют. Разве что его бумагами. Для якобинской военной разведки там будет очень много чего интересного. В крайнем случае, документы можно повторно зашифровать, а их оригиналы сжечь. Чем он и занялся бы, если бы имел доступ к своей комнате. Уже начал думать – а не вышибить ли дверь силой? Или все-таки постараться попросить у трактирщика запасной ключ?

«Ваш русский сюда вряд ли доберется», – проговорил он далее. – «А вы случайно не сможете припомнить его фамилию?»

«Зачем я вам должна об этом сообщать?» – Юлия взглянула на него пристально. – «Да и потом, он должен сам меня найти».

«Я думаю, что он уже давно в Амстердаме», – Кристоф выдержал ее взгляд. – «Знаете, если этот олух встретится мне в Петербурге…»

«А если он не явится, то можете ли вы выполнить его поручение?» – спросила баронесса. – «Я думала об этом в ваше отсутствие…»

Кристоф пожал плечами. «Почту за честь», – бросил он несколько небрежно, что было не вполне уместно в таких обстоятельствах.

«И потом», – добавил он. – «Что-то мне подсказывает – я именно тот человек, которого вы ищете. Слишком много совпадений».

Юлия запустила руку в висевшую у нее на поясе небольшую сумку. Вытащила листок. Шесть букв. И рисунок – косой крест в круге. Это был один из официальных шифров, которые передало ему через Корсакова дипломатическое представительство в Нижних Землях. Разгадку барон знал наизусть: «Озарение». Так и ответил. Юлия рассмеялась.

«Если бы вы поступили так раньше, все было бы гораздо проще. Но я на вас не подумала…», – проговорила она.

«Я так не похож на человека, действующего по особым поручениям?»

«Почему же? Но послать меня с поручением к родственнику…».

«Очевидно, полагали, что нам будет проще договориться…», – Кристоф улыбнулся в ответ. Тревога, несмотря на странное отсутствие слуги, уже прекратилась. «Но мне не говорили про Брюссель».

«Возможно, вас несколько».

«Не отрицаю. Но я все равно так вас не оставлю», – проговорил Кристоф.

Юлия смотрела на него пристально, не отводя глаз.

«Если бы вы сразу показали мне эту бумагу, то шевалье остался бы здесь…», – продолжил барон.

«…И вы бы об этом очень сожалели, не так ли?» – взгляд баронессы сделался теплым, зрачки расширились, придавая ее светлым глазам глубину. Кристоф снова побагровел. Стоило ли признаваться? Он только кивнул и добавил: «Я сейчас понял, что люблю вас».

«Ох, mon cher, не разбрасывайтесь такими фразами», – меланхолично улыбнулась дама.

«Но ведь это правда», – добавил барон.

Он подошел к ней и взял ее руки в свои. Она встала, не отнимая рук, – тонких, как веточки, и горячих, как раскаленные угли – и припала к его груди…

Дальнейшее Кристоф запомнил смутно: они целовались так, словно оба обезумели от страсти. Умело расправляясь с его одеждой, Юлия покрывала поцелуями его шею и грудь, и сама млела от его ласк, становившихся все более нетерпеливыми… Он уже гладил ее ноги и готов был перейти к более решительным действиям, но тут раздался стук двери, сменившись шагами по скрипучей лестнице.

«Герр Кристхен!» – в дверном проеме появился Якоб. – «Вы живы, слава Богу! А там бунт в самом разгаре…» Он был полураздет – очевидно, потерял свой плащ и шляпу в толпе, у сюртука половины пуговиц не хватало. Двусмысленность положения, в котором оказался его господин и вот эта знатная дама, Якоба не смутила.

«Отпирай скорее дверь!» – Кристоф постепенно опомнился от морока страсти. – «Ты как, цел?» Якоб кивнул.

«Завтра мы выезжаем. Срочно. В Амстердам». Добравшись до своих вещей, Кристоф вынул бумажник, отсчитал шестнадцать гиней и еще добавил несколько.

«Прошу тебя, доберись до порта. Высмотри баржу, которая отправится в Амстердам и выпроси места для пятерых». Увидев сомнение в глазах слуги, он добавил: «Ну, или место в трюме… Чего бы это не стоило. Если не хватит, скажи, что я потом еще добавлю». Этому латышскому парню дальнейших разъяснений не потребовалось. Взяв деньги, он ушел.

«Я надеюсь, его не обкрадут по дороге», – поделился он с Юлией, которая ловко, за какие-то секунды, смогла поправить истерзанный туалет и нынче смотрелась весьма респектабельно.

«Не обкрадут. И баржу для нас он найдет», – повторила она прежним, неподражаемым голосом, от которого барону захотелось продолжить действия, прерванные явлением слуги.

«Откуда ты знаешь?» – выдохнул Кристоф.

«Тсс…», – Юлия провела указательным пальцем по его губам, призывая к тишине. Затем скользнула ниже, к глубокой ямке на его подбородке, и еще ниже, к горлу, шее, впадине между ключицами… Далее фон Ливен уже не позволил ей продолжать. Отведя ее руку, он подхватил ее и бросил на кровать…

CR (1824)

Наверное, многие слышали про Барбару-Юлию фон Крюденер. Кто-то – особенно девицы – зачитывался ее романами – на мой вкус, весьма посредственными, про роковую любовь и страдающих девиц. Кто-то знает ее как «пророчицу», «жену, облеченную в Солнце». Но я – да и не один я, надо полагать – узнал ее как учительницу древнего Ars Amandi. И это – в охваченным революцией Антверпене, в страхе, что нас могут счесть подозрительными, что хозяин «Золотого Петуха» нас выдаст властям (хотя позже оказалось, что да, Йост ван Буссум состоял 20 лет в Братстве), с постоянной тревогой в сердце, что моего слугу ограбят и убьют, а из города мы так и не выберемся. Я могу сказать, что мадам фон Крюденер стала моей первой настоящей женщиной (всевозможные простолюдинки и шлюхи, которыми я лакомился с 13 своих годов – не в счет). И она научила меня плотской любви во всей полноте. Так, что я потом мог этим поделиться со своими избранницами.

…Если вы видели ее портреты, то можете понять, что образцом красоты моя тогдашняя спутница никогда не была. В других обстоятельствах я бы ее, возможно, даже не заметил. Но в ней была грация и вот это je ne sais pas quoi, которого, подчас, нет и в признанных красавицах. Ее самой обворожительной чертой был голос. Чтобы влюбиться в Юлию без памяти, достаточно было всего лишь закрыть глаза, и слушать ее – причем неважно, что именно она при этом говорит. Неудивительно, что мы вели длинные беседы обо всем на свете. С виду было сложно сказать, сколько ей лет, и я страшно удивился, когда она назвала свой истинный возраст – на десять лет больше моего. В силу своей юности я считал даже мужчин, которым удалось перевалить за тридцатилетний рубеж, стариками, – что уж говорить о дамах?

Когда оказалось, что Юлия стала пиетисткой, а потом и пророчицей, и даже возымела особое влияние на государя, который после Большой войны проникся мистическими настроениями, я долго недоумевал: как та, которая была близка к Розе и Кресту, решила возгордиться настолько, что отринула наши заповеди? Уж не выдаст ли она Тайну?

Многие из нас ее осуждали и называли самыми мерзкими словами – очевидно, из страха, что она возомнила себя Магистром и решила провести ни много ни мало – посвящение самого Государя. Одно из этих не всегда справедливых обвинений правдиво – баронесса фон Крюденер и в самом деле была большой авантюристкой. Чего стоит ее поездка по охваченной пожаром возмущений и войн Европе в 1790-х? Не каждая может на это решиться. А ее роль в тайной дипломатии тоже многого стоит.

…Я встречал ее в 1817-м. Юлия дала понять, что прекрасно все помнит, я же притворился, что вижу ее впервые. Невольно вспомнились мне строки из Катулла – некий Постум делил ложе с блудницей, которая затем стала жрицей Дианы. Как и этот герой, я желал воскликнуть: разве ты достойна общаться с Богами? Баронесса, конечно, сильно переменилась, превратившись в благообразную старушку. Но ее голос остался прежним – закрыв глаза, можно было представить ее четверть века тому назад. Если она таким голосом рассказывает Государю – и все желающим – о Господе, то представляю, сколь много поклонников она собирает и скольких она вгоняет в экстаз своими проповедями – причем в экстаз далеко не только религиозный. Неудивительно, почему Юлия достигла успехов именно на этом поприще.

Ее дочь София, которую я помню маленькой девочкой, продолжила дело матери, но у нее не было таких способностей, да и замужество, пусть даже с приверженцем мадам Крюденер, положило конец ее деятельности. Сама Юлия умерла в 1824-м в Крыму, подорвав здоровье постоянным умерщвлением плоти. Похоронили ее там, где она скончалась, – Фитингофы от нее отреклись окончательно, Крюденеры, включая ее старшего сына Павла, которого она бросила с отцом совсем малюткой, ее ненавидели. Я же стараюсь хранить воспоминания о той, какой она была в 1794-м – решительной и вдохновенной, расчетливой и разумной.

О судьбе шевалье де Фрежвилля, с которым я поссорился и помирился на протяжении 10 минут, я расскажу отдельно. Мы с ним тоже встретились. Но не через 20 лет, а гораздо раньше…