«Чарторыйский всё знает», – Ливен скомкал письмо в кулаке, чтобы не видеть его. – «Он же из них… Они все повязаны». Князю Адаму он успел уже так насолить, что тот наверняка желает уничтожить его на месте, если встретится на пути.

Благостное настроение сменилось в душе Кристофа тревогой. Он сжёг бумаги на свечке, повторяя про себя: «Если знают они, то знают и другие… А есть кому донести. Государь вдруг узнает, что я желаю отрезать кусок его Империи и сделаться там правителем».

Потом он вспомнил, что ему говорил Чарторыйский в Пулавах, когда они стояли напротив друг друга, и Кристоф гордо отказался от всяческой дружбы с князем. Он уже знал всё заранее, этот проклятый поляк. «За вашу и нашу свободу», как же. Адам уже просчитал всё на десять ходов вперед. Так, а это не его ли почерк? Граф пожалел, что письмо неизвестного уже обратилось в пепел. Так бы он мог сличить… Хотя что бы это дало? Письмо мог сочинить кто угодно по чьему угодно приказу, а изменить почерк – не проблема. Но причем тут его брат? Ведь первая бумага была явно написана его рукой. Карла что, втянули? Добровольно или принудительно? Но старший Ливен, при всех его недостатках, никогда бы не пошёл на союз с поляками. Даже с Братьями. В этом граф был уверен так же, как и в том, что его зовут Кристофом-Генрихом и на дворе стоит Восемьсот шестой год.

…Ливен всегда чувствовал, когда ему хотят поставить ловушку. Иногда, правда, его осторожность граничила с паранойей. Тогда, в ночь на двенадцатое марта, пять лет тому назад – о, эта дата изменила слишком многое! – он тоже не поверил в известие о смерти императора Павла, подумал, – проверка на верность такая, и если он поедет с фельдъегерем, его повезут не в Зимний, а в Петропавловку, бросят гнить в каземат или что ещё хуже. Оказалось, заговор удался. Кошмар развеялся по мановению руки Провидения. Здесь складывалась такая же ситуация. Если он выедет в Ригу, если он поддастся речам о том, что «королевство грядёт» – то, скорее всего, его обвинят в вероломстве и коварстве. И будут правы! Так что лучше забыть всё как страшный сон. Хотя он мог уже оказаться в капкане. Ведь та бумага с неизвестным почерком, в которой всё сказано прямо, – её же кто-то написал? И с какой целью? Карл, очевидно, хотел передать всё при личной встрече, ограничившись в своём письме самыми туманными намеками. «Письма иногда читают», – уныло подумал граф. – «Перехватывают. Делают копии. Наверняка все уже всё знают. И только ждут часа…» Другая мысль, более пугающая, пришла ему в голову: быть может, в Ригу его не просто так манили? А чтобы покончить с ним? Но это совсем абсурд. Да, с Карлом у них нет большой братской любви, но не смерти же его брат хочет, пусть хоть он трижды безумец?

Он налил себе полную стопку коньяка. Выпил залпом, как водку, не закусывая. Внутренняя дрожь не прошла.

«Самое главное, я не могу поделиться этим ни с кем», – сказал он себе. – «Ни с Волконским, ни с Долгоруковым. Это моё дело. Моя борьба». Затем граф прилег на диван, закрыл глаза. Да, всё следует одно за другим. Выбор, сделанный им, двадцатилетним мальчишкой, поставил на нём вечное клеймо. И ныне…

«А я их перехитрю», – вдруг решил он. – «Поиграю в поддавки. Подпишусь под Ливонским Делом. Пойду в короли. Пусть Аспид считает меня изменником. Но в самый решающий момент я выйду – и докажу верность свою государю».

Кристоф понял – больше всего он жаждет уничтожения Адама Чарторыйского. Казалось, страстная ненависть его друга Долгорукова к этому поляку заразила и его. Но если у князя Петра поводом ненавидеть Адама было раненное самолюбие, то у Кристофа мотивы были более глубокими. «Он один из тех, кто сломал мне жизнь», – прошептал он. – «И он не остановится ни перед чем». Племянница князя, жестокая Анж, эта порочная девчонка, этот цветок зла, чей аромат пропитан смертельным ядом, вспомнилась ему. Такая будет, пожалуй, еще решительнее его дяди. Чарторыйский – политик и хитрец и придумает тысячу способов, как обвести графа вокруг пальца, а Анжелика – это его орудие, его наёмная убийца. «Прямо как я десять лет тому назад», – усмехнулся Кристоф. Если он сперва примет правила игры, то сможет сокрушить их всех. Этим самым избавив Россию от предателей и изменников, Двор – от польского засилья, а себя и свою семью – от опалы и крушения.

«Прежде всего, надо дать знать Карлу. Это раз», – сказал себе Кристоф. – «Но сам туда я не поеду, естественно… Кого же отправить? Да, конечно. Пусть едет Лёвенштерн. Затем, мне нужно собрать команду из своих. Это два».

Страх в его сердце сменился решительностью. Его хотели загнать в угол? Ха, как бы не так! Плохо же они знают Кристхена фон Ливена, эти «вольные каменщики»! Он выжил тогда, в Лондоне, не только потому, что ему чудесным образом повезло, но и из-за того, что он сразу же чувствовал возникшие опасности и вовремя уходил от них. Лишь единожды не получилось – но не из-за собственной глупости, а из-за того, что против него применили силу в открытую. Когда тебе дорогу преграждают шестеро громил, то сложно изловчиться и убежать от них.

И, главное, Кристоф умел ждать и терпеть. В его ремесле – том, которым он долгое время занимался – терпение было главным. Ничто другое – даже сила, даже ловкость – не значило так, как способность спокойно выжидать необходимого момента. Что ж, навыков он пока не растерял…

Спать пока не хотелось, хоть уже пробило три утра. Кристоф решил почитать что-нибудь на сон грядущий. Взял с полки книгу – Shakespeare, пьеса под названием «MacBeth». Любит он этого драматурга, надо признать. А «Макбет» еще не читан. Он открыл книгу на первой попавшейся странице, и взгляд зацепился за строки из пятой сцены:

Ты ждёшь величья,

Ты не лишён тщеславья, но лишён

Услуг порочности.

Ты жаждешь сильно,

Но жаждешь свято. Ты играешь честно,

Но рад нажиться,

Ты хотел бы взять

То, что взывает: «Сделай – и достигнешь!»

«Как будто обо мне», – усмехнулся граф. Как тут не поверить гаданиям? Только делать и достигать он решил не спеша. В этом был весь смысл.

На следующее утро граф Кристоф принимал у себя Лёвенштерна, которого захотел послать с каким-то незначительным поручением в Рижский гарнизон, а заодно – с личным, в Зентен, передать ответ Карлу. С минуту Ливен осматривал своего подчинённого, постепенно становившегося его «правой рукой» в том, что касается служебных вопросов. Нет, он не ошибся в своём выборе и в том, что не уступил его Пьеру. Весьма толковый юноша. Много болтает – но это на данный момент не является пороком. Когда придет время – будет молчать. Да, и он «свой», из балтов и из родни, что сейчас было для Кристофа немаловажно.

Приказание графа удивило Жанно немало. Он почему-то подумал, что граф замышляет нечто своё. Назавтра Лёвенштерн уже ехал в Ригу, с первым своим поручением вне столицы. Ему по-прежнему не хотелось сталкиваться с Иоганном фон Ливеном, но ныне у него была служебная необходимость, на которую всегда можно сослаться в случае какой-либо неловкости. К счастью, в гарнизоне он самого графа не застал – тот был на маневрах где-то, а «за главного» посадил своего адъютанта фон дер Бриггена, который командовал его штабом. У него он и оставил все нужные рескрипты, и сразу же выехал в Курляндию.

Пулавы, Подолия, апрель 1806 года.

Ответом на послание князя Чарторыйского к императору Александру стал приказ немедленно явиться в Петербург и приступить к своим министерским обязанностям. Адам принес показать это письмо Анжелике, на что она, точившая недавно подаренный дядей кинжал, отвечала:

– Петербург так Петербург. Я еду с тобой.

– Будешь убивать?

– Сначала мне нужно приблизиться к нему. А в Пулавах это довольно трудно, – кратко усмехнулась Анж.

– Может быть, не надо убивать его сразу, – задумался вслух Чарторыйский. – И не своими руками.

– А чьими же? – вскинула на него свои пронзительные глаза княжна.

– Найдём Иуду, – тонко улыбнулся её дядя. – Это проще простого.

Анжелика бросила кинжал в стену и, повернувшись, взглянула на князя.

– Почему ты такой умный? – прошептала она.

– Я не умный. Я просто прожил на этом свете на семнадцать лет дольше тебя, Анж. И знаю – если за столом собирается больше дюжины человек, один из них станет предателем, – он выдернул кинжал, протёр лезвие тряпицей и передал княжне.

– Но кто из них? – спросила Анжелика.

– Нам и предстоит это узнать. Точнее, тебе, – произнес Адам, обняв её.

Анжелика подумала, что нужно немедленно стать вхожей в дом своей подруги. И наблюдать. Можно даже соблазнить графа. А это проще простого. Анжелика впервые возблагодарила природу за подаренную ей внешность. Доротея хороша всем, но у неё грудь как у скелета, бёдра – как у мальчишки, и ноги великоваты – таких редко кто желает. Что ж, княжна будет действовать. И Бонси – так её подруга называет злейшего врага Адама – не заживётся на этом свете.

Вскоре они уже отправлялись в Петербург, чтобы встретиться со своими противниками лицом к лицу.

Зентен, Курляндия, май 1806 года.

Зентен оказался лесным поместьем средней руки. Герб Ливенов на воротах – в жёлто-синем, как шведский флаг, поле две ветви лилий, перекрещенные, подобно шпагам. Лёвенштерн вспомнил, что лилия – знак чистоты и веры. Насколько чисты и набожны эти Ливены, интересно? Он бы не сказал, чтобы эти качества проявились в потомках этого рода чересчур уж ярко.

Граф фон Ливен принял барона у себя в кабинете с задёрнутыми портьерами, уставленным книгами. Простота убранства была обманчивой. Жанно разглядел это. Ковёр английской работы стоил немало денег, как и гобелены, изображающие сцены соколиной охоты. Над письменным столом висела золотая шпага; Лёвенштерн даже разглядел в тусклом свете, проникающем с улицы, цифры «1794» и надпись «За беспримерную храбрость» на клинке. Рядом со шпагой – мушкет модели, вышедшей ныне из употребления, с длинным штыком. Граф, заметив интерес гостя к оружию, проговорил:

– Да, я не всегда был помещиком.

Затем он открыл конверт, пробежал глазами письмо брата и прочёл вслух последнюю фразу: «Подателю сего раскрыть суть послания при необходимости». Ливен-старший повернулся к окну, резко одёрнул шторы и осмотрел Лёвенштерна с неким выражением сожаления и сомнения в глазах. Жанно снова обратил внимание на руки графа – почти такой же формы, как у его старшего брата, только тот из всех украшений носил обручальное кольцо, а Карл – ещё и опаловый перстень-перчатку, и гербовое кольцо, и золотой обруч с рубинами на большом пальце левой руки. Нет, этот человек не такой простой. И умеет красиво жить. В кабинете Кристофа на Дворцовой тоже всё красиво – но такое ощущение, что вещи, мебель, обои и картины выбирались без души и долгих раздумий, словно бы начальник Лёвенштерна прибежал в лавку и наспех указал приказчику, что ему нужно. Здесь же очевидно, что хозяин любил вещи. Смотрел на эти пейзажи, развешанные по стенам, на эти гобелены…

Граф Карл тем временем нарушил молчание, уже становившееся неловким.

– Я не знаю, как начать разговор с вами. Сначала приношу соболезнования. Уже полгода… – проговорил он.

– Спасибо вам за то, что вы сделали, граф, – откликнулся глухим голосом Жанно.

– Не стоит благодарностей, мы сделали, что должно. Как поживает ваша медицина? – продолжал Ливен-первый.

– Последнее время я выступаю лишь в качестве пациента, – улыбнулся в ответ ему Лёвенштерн. – Был ранен, потом болен…

– Очередной Крестовый поход, причём очень дурно организованный, – Карл опять посмотрел на послание брата, – Брать в союзники австрийцев – значит, подписывать себе приговор заранее. А мой брат – послушный мальчик Кристхен – воспринял всё как данность, вот и расхлёбывает нынче… Странно, что он ещё не в опале. И в такой момент он вдруг начинает Дело…

Потом, пристально взглянув на Жанно светло-серыми глазами, граф проговорил:

– Как я понимаю, Кристоф послал вас курьером?

Лёвенштерн кивнул.

– В этом письме он просит дать вам ответ устно. С тем, чтобы вы, как его доверенное лицо, передали его ему. Неужели мой братик наконец-то научился доверять людям? – усмехнулся Карл. – Как вы смогли сблизиться с ним?

Жанно ответил как есть. И добавил, что не считает свои отношения с начальником хоть сколько-нибудь близкими.

– Милосердие и щедрость – что-то новенькое в Кристхене, – проговорил он не торопясь, – Впрочем, уроки пастора Брандта он всегда усваивал медленно. И через двадцать лет до него, наконец, дошёл их смысл. А пять лет спустя он понял, что упустил.

– Но каков же будет ваш ответ? – нетерпеливо спросил Жанно, отчего-то возмутившись взятым графом тоном.

– Передайте ему, что зря он не верит в дьявола. Нечистый существует. И нынче его искушает. Пусть сходит в кирху лишний раз – от него не убудет. И сообщите ещё Кристофу, чтобы перечитал «Макбета» и сделал соответствующие выводы, – и Карл порвал послание брата на мелкие кусочки.

– Спасибо вам большое, я поеду, – Жанно поклонился и захотел встать с места.

– А у вас нет ко мне никаких вопросов? – остановил его Ливен. – Раньше вы были пообщительнее, поразговорчивее. Неужели вы подражаете своему начальнику? Вам, кажется, не так мало лет, чтобы такое поведение было простительным.

В Жанно боролись два желания: одно заключалось в том, чтобы намёками, наводящими вопросами выяснить содержимое загадочного письма, которое, оказывается, имело такую важность, что ответ на него нельзя было даже доверить бумаге; другое – чтобы убраться восвояси от этого мрачного, худого человека, напоминающего, скорее, не пастора, а чернокнижника. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, досчитал почему-то до двенадцати. Потом обратился к Карлу:

– Ваше Сиятельство, ваша манера говорить загадками меня интригует, – и он улыбнулся, чтобы его слова не выглядели осуждением. – Но имею ли я право задавать вопросы?

– Там же чёрным по белому было написано: «Подателю сего раскрыть суть дела при необходимости», – Карл позвонил и приказал служанке принести чай.

– Думаете, необходимость настала? – переспросил Жанно.

Его собеседник кивнул и, тонко улыбаясь, отвечал, загибая пальцы на руке:

– И вот почему. Вам самому стало интересно, почему я советую братику прочесть Шекспира, особенно зная, что до книг, а уж тем более до пьес тот небольшой охотник. Это раз. В этом письме вас назвали доверенным лицом. Это два. По-моему, резоны вполне веские. Давайте, спрашивайте меня, о чём хотели.

Жанно принял правила игры. Ему не хотелось говорить о «деле» в лоб. Тем более, этот хитрец начал бы снова водить его вокруг носа, запутывая всё ещё больше. Надо начать издалека. Пока он размышлял над началом разговора, Карл его опередил.

– Что вы слышали о польско-шведской войне? – спросил он, отхлебывая уже приготовленный и принесённый служанкой чай.

Жанно назвал даты.

– Вы знаете, что она велась вот за эту землю? – граф показал в окно, на лес, расстилавшийся внизу.

Лёвенштерн подтвердил и этот факт.

– У нас с Кристхеном был учитель, рассказывающий ужасы, сотворённые поляками-папистами со всеми, кто поддерживал шведов. Женщин жгли заживо на кострах. Мужчинам отрезали гениталии, чтобы ни один не смог плодиться в нашем краю. Маленьких детей жарили на вертелах, как поросят.

– Я всё это знаю, – тихо проговорил Лёвенштерн, помешивая в чашке кусковой сахар. – Какое отношение эти события имеют к современности? Польши уже нет на карте Европы.

– Судя по всему, она скоро появится. И захочет восстановить все утраченные земли, не исключая и Ливонии. Этот государь, находясь под влиянием поляков, отдаст им всю землю, какую они попросят, – Карл встал, скрестил руки на груди.

– Это ещё не точно, – Лёвенштерну вдруг показалось, что он и вправду беседует с безумцем.

– Всё равно. Вы же из Ригеманов фон Лёвенштернов? Должны знать, что одну из вашего рода – Софию-Леонору – сожгли на Домской площади в Риге. Перед гибелью она прокляла своих палачей, а потом война кончилась, – продолжал Карл. – За одну вашу фамилию я бы открыл все карты перед вами. Но кто знает – вдруг на вас повлияют паписты? Вдруг вы влюбитесь в польку?

Жанно покачал головой.

– Меня впечатлили рассказы нашего учителя, – Карл вновь задернул шторы. – Я поклялся отомстить. И мне довелось это сделать. Вот, – и он указал на саблю. – Меня в Риге звали героем. Мать мною гордилась. А весь мой героизм – убийство мальчишек за их ложные идеи. Те, кто вложил их им в головы, ещё ходят по земле.

– А теперь я спрошу вас прямо – как это касается дела, о котором шла речь в письме? – Лёвенштерн уже злился на красноречивость своего собеседника.

– Пока Остзейский край – часть России, его можно отдать хоть кому. Если он станет независимым королевством, это будет уже сложнее сделать… – граф усмехнулся. – Но вот я вам всё и объяснил, Иоганн-Вальтер-Германн-Александр Ригеман фон Лёвенштерн, – добавил он, глядя Жанно в глаза. – Моё мнение: Кристхен вспомнил о Деле слишком поздно. Пален гоняет чертей на своей мызе. Самым влиятельным балтом при власти остался он сам. Но в моём брате нет задатков временщика. Как там в «Макбете»: «Ты жаждешь сильно… Но жаждешь свято». А мой брат всегда хотел многого, но не имел достаточной злости, чтобы получить всё сразу. Когда возник шанс – ему, видите ли, стало страшно. Но, впрочем, у него ещё есть возможность войти в историю. Пусть доверяет своей жене – вашей троюродной сестре, кажется?

При упоминании о Доротее Лёвенштерн слегка покраснел и молча кивнул. Потом, опустив голову, проговорил недоумённым тоном:

– Вы хотите независимого королевства Ливонского, подобно тому, как раньше было герцогство Курляндское. Но… как же? И возможно ли? Сказки какие-то.

– Я прожил на этом свете почти сорок лет и могу сказать, что сказки чаще всего основаны на реальных событиях, – Ливен облокотился на подоконник. – И у меня был учитель – не герр Брандт, а другой, о, совсем другой, и много позже достопочтенного пастора – который говорил, что возможно даже самое невероятное.

– Но ведь это очень рискованно. Отделяться, устраивать восстание, – у Жанно голова шла кругом, всё происходящее казалось абсолютно нереальным, а слова Карла – сущим бредом. О чём он? Неужели его младший брат, такой трезвомыслящий, тоже во всём этом участвует? Не может такого быть!

– Сразу видно, что в ваших жилах течет горячая итальянская кровь, – граф как-то хищно, по-волчьи, улыбнулся. – Всё-то вам мерещатся восстания, кровопролитье без конца. Мы, балты, умеем ждать – столько, сколько нужно. И умеем быть жестокими к врагам.

…Они сидели ещё долго, и Лёвенштерн сам не понимал, почему он не может просто взять и уйти от этого человека. Они ещё и пили. И в Карле, как и в Кристофе с Иоганном, было это странное свойство – некая душевная «цепкость». Но, в отличие от младших братьев, Карл фон Ливен говорить любил. И выудил из Лёвенштерна все, что тот мог рассказать. И сам не остался в долгу, поделившись своими воспоминаниями. Графу было что поведать, особенно про войну. И про дуэли – он во время оно прекрасно фехтовал и сам учил ныне своего старшего сына Андреаса основным приемам.

– Я раньше считал, что это глупый обычай – готовить всех сыновей до единого в офицеры. Если кто хилый или чахоточный – то ладно, в дипломаты, – говорил Ливен-старший, – Но ныне думаю, что дворянин – и, тем более, остзейский дворянин, – должен владеть всеми видами оружия.

– Медицина – тоже полезный навык, – добавил барон. – Мне пригодился. Вот, – и он продемонстрировал давешний шрам от дуэли на руке. – Зашивал сам.

– С кем дрались? – поинтересовался Карл.

– С папистом, – усмехнулся Жанно.

За окном уже погас закат, когда они перешли к военным воспоминаниям.

– Под Аккерманом был лютый п-дец, – последнее слово граф проговорил по-русски. – Я чудом вышел живым из четырёх дел, и всё для того, чтобы потом чуть не сдохнуть от лихорадки. Там все этим болели – гиблые места, болота и гниль.

– Так всегда – от пуль и ядер ещё спрячешься, а зараза обязательно настигнет, – согласился Лёвенштерн.