– Думаете, никто не знает, что вы не любите Чарторыйского? – продолжала великая княжна. – Вот князь Пётр его не любит и не стесняется об этом говорить. И ваша уважаемая матушка от него не в восторге. Как и моя…

Долгоруков залпом выпил шампанское и добавил:

– Ваше Высочество, я всегда знал, что у вас русская душа. Представитель мятежной нации не может быть другом нашей страны.

– Князь – истинный сын своего народа. Вероломный. Жестокий. Хитрый. Последнее качество вызывает во мне особое отвращение, – со значением проговорила Екатерина. – Поэтому те, кто не любит Чарторыйского, – мои друзья.

– Интересно, кого назначат на его место? – вслух подумал Долгоруков. – Хорошо бы русского человека.

– Или немца, – и Екатерина Павловна подмигнула несчастному Ливену, лицо которого изменило окраску и нынче стало угрожающе бледным – можно было пересчитать все жилки.

– Разве он не уехал из Петербурга? – тихо проговорил он, заметив своим острым взглядом профессионального стрелка то, что не заметили его собеседники, а именно – входящего в залу и приближающегося к государю князя Чарторыйского.

– Mon Dieu! – воскликнул Долгоруков, а великая княжна поправила своё светло-зелёное платье, раскланялась со своими спутниками и решительным шагом направилась к кружку, образовавшемуся вокруг её брата.

– Надо нам выйти поговорить, а то в одном помещении с Аспидом я находиться не могу, – Пётр чуть не вцепился в рукав Кристофа. Граф тихо отстранился, но выйти согласился.

В парке стояла тишина. Они закурили, и Пьер проговорил:

– То, что он не в своей сраной Польше, а разгуливает по балам и здоровается с государем, означает, что он в отставке, но не опале. Это не очень хорошо.

– Согласен. Особенно для меня, – Кристоф с наслаждением затянулся предложенной другом сигарой.

– Для меня – не меньше. Катька тоже с нами теперь, оказывается. А знаешь, какое влияние она имеет на государя? О…

– Катька? – графа покоробило столь пренебрежительная манера именовать представительницу царствующего дома. – Какая она тебе Катька?

– Я имею право её так называть. Мы, Долгоруковы, вообще-то Романовых постарше будем, – усмехнулся князь. – Могли бы на престоле сидеть. Ну это ладно.

Кристофа осенила мысль: «Постарше Романовых», значит? А не хочет ли он того же самого, чего желаю я – только применительно к России?»

– Ты знаешь, я посвятил свою жену, – проговорил Кристоф.

– И зачем? Думаешь, оно того стоит?

– Рано или поздно она бы всё равно узнала. Это раз. Дорхен умная. Это два.

– Вот ты ругал меня за Уварова, а сам тащищь в нашу партию каких-то левых баб! – взорвался Долгоруков.

– Поаккуратнее. Это не «левая баба», как ты изволил выразиться, а моя жена, – ледяным тоном произнес Кристоф. – И завтра ты приезжаешь к нам на ужин. Мы обсудим порядок действий. Кажется, Аспид приготовился к нападению…

– Что не сделаешь ради друга? – вздохнул Долгоруков. – Обязательно приду.

– Вот и отлично.

Князь Пётр чувствовал, что Ливен в их «команде», последнее время пополнявшейся всё новыми членами, потихоньку начинает одерживать верх над ним, и это ему не слишком нравилось, потому что «заводилой» быть хотелось именно ему. Кто, в конце концов, первый начал войну с Чарторыйским? Кому пришла в голову идея свергнуть «Аспида»? Не Кристофу, явно. Но ссориться из-за того, кто будет главным, было не время, и даже Долгоруков это понимал.

…После того, как они с Долгоруковым расстались, Кристоф пошёл через парк. Его внезапно настигли лёгкие шаги сзади, и вскоре его глаза закрыли две прохладные женские ладони. Запахло жасмином.

– Юной воспитаннице давно нравится второй сын её гувернантки, – прошептала та, кого князь Пётр так пренебрежительно назвал Катькой.

– Но… – он с силой отнял её руки и обернулся в смущении и неловкости, уверенный, что произошло какое-то недоразумение. По глазам её, беззастенчиво рассматривающим его оценивающим взглядом, он понял, что именно его великая княжна и имела в виду. Эта девушка явно знала, чего она хотела от жизни. И сейчас она хотела получить его. Граф сразу это понял, и взглянул на неё тяжёлым мужским взглядом в ответ. Оценил взглядом её грудь – не очень большую, но аккуратную, уж всяко пообъемнее, чем у его худощавой супруги. Осмотрел её фигуру – ладную, точеную, крепкую. Потом спохватился – как он смеет разглядывать великую княжну как какую-то крестьянку, которую он собирается затащить на сеновал?

– Ваше Высочество, – проговорил он, откашлявшись. – Вам не стоит…

– Из всей вашей семьи я принимаю наставления только от вашей матери, граф, – усмехнулась девушка. – Так вы отказываетесь от меня?

– Я женат, – выдавил он из себя, попытавшись собрать мысли воедино. Неужели она хочет переспать с ним? Стать первым мужчиной принцессы – этого ещё не хватало! Это смерть. Хотя… Какие же красивые у неё волосы – пышные, тёмно-русые! Какие красивые глаза…

– Разве вам это доселе мешало? – хищно улыбнулась Екатерина.

В её глазах читалось то, что в свое время заставило Кристофа возжелать свою невзрачную маленькую женушку до такой степени, что он практически изнасиловал её в их первую брачную ночь – сочетание невинности и любопытства, соблазна без явного желания соблазнить. «Она девица!» – напомнил он себе. – «Она ничего не знает о любви, мужчинах, испугается меня и выставит виноватым…»

Като словно прочла эту мысль в его глазах и шепнула:

– Поверьте, для меня это не впервые.

Потом она, не встречая особого сопротивления со стороны Ливена, кинулась ему на шею и одарила страстным, уверенным поцелуем. Уста её были мягкими и ароматными, оставляя вкус земляники на его губах. Целоваться она прекрасно умела, и у графа даже голова закружилась от прилива желания. Оторвавшись от неё, он скользнул губами по её подбородку, горлу, шее, прикоснулся рукой к её левой груди, уместившейся ему в ладонь, сжал её, ощутив сквозь лёгкую ткань летнего платья жар тела девушки и биение её сердца.

– Хорошего помаленьку, – словно опомнившись, строго проговорила Екатерина. – Отпустите меня.

– Нет уж, вы этого хотели, теперь получайте, – прошептал он, чувствуя, что не владеет собой. Его плоть чуть не разрывала ткань панталон, и желание придавало ему ярости, решительности и неумолимости.

– Отпустите меня, иначе я буду кричать, – прошипела она, отстраняя его руки.

– Как вам будет угодно, – одной рукой граф по-прежнему держал её запястье, другой – начал задирать юбки спереди. Внезапно чувствительный удар ногой в пах отрезвил его.

– Вы животное, – сказала без особого негодования, даже с некоторым восхищением Екатерина. – Я-то думала, вы, граф, галантный кавалер, а оказывается-то вон оно что…

– Что я могу поделать, если вы, принцесса крови, ведёте себя как кухонная девка! – возмущенно произнес Кристоф, всё ещё морщась от боли.

– А вы ведёте себя как неотёсанный мужик, – парировала девушка. – Но, смею вас заверить, мужики и их господа испытывают одни и те же инстинкты. И я нынче в полной мере убедилась, что я вам тоже нравлюсь.

«А какие-то идиоты твердят, что он предпочитает мужчин», – усмехнулась она про себя. – «Видели бы они его теперь».

– Не то слово, – сказал без улыбки Кристоф, хмуро глядя перед собой. – Но на будущее, Ваше Высочество – ежели вы будете провоцировать других подобным же образом…

– Вы ревнуете? – Екатерина поправила юбки, запахнула шаль на груди, пригладила рукой растрепавшиеся волосы.

– Я не ревную, я предупреждаю вас, – произнес граф. – С мужчинами себя вести так опасно. Вы можете, – он покраснел, но всё же сказал, что хотел, – потерять таким образом честь.

– Кто сказал, что я её берегу? Какой вы смешной! – заливчато рассмеялась Като. – Знаете, мне предстоит сугубо династический брак с человеком, которого мне покажут на портрете, сильно льстящем оригиналу. И отъезд в какой-нибудь тихий немецкий городок, а потом серая жизнь в бесконечных беременностях, беспокойствах о целостности жалкой казны, штопанье чулок и переделки тех немногих платьев, которые мне достанутся. Поэтому пока я числюсь девицей, стараюсь брать всё от жизни.

– Я уже вижу, – усмехнулся её собеседник. – Но уверен, вас не выдадут замуж за нищего курфюрста.

– Да, потому что я вообще не выйду замуж, – торжественно объявила Като. – Я останусь здесь, в России. И буду помогать моему брату править страной.

– Вы справитесь? – снисходительно спросил её Кристоф.

– Я уже справляюсь, граф, – прошептала она. – Я всецело на вашей стороне в вашей борьбе с Чарторыйским. Кстати, почему вы его так возненавидели? Неужели вас всего лишь втянул князь Пётр, а вы пошли за ним?

Ливен вкратце изложил свои причины. Екатерину они, казалось, немало удивили.

– А я думала, что вы пытаетесь тем самым защитить свою мать, – призналась она.

– От чего? – недоуменно посмотрел на неё граф.

– Вы, верно, слышали, что князь Адам состоял в интимной связи с правящей императрицей? – Екатерина взяла его под руку и они пошли по тёмной аллее. – После этой связи родилась девочка.

– Великая княжна Мария, да, – проговорил Кристоф.

– Великая княжна? – переспросила его Като. – Какая она великая княжна? Она Мария Адамовна Чарторыйская, вот. Вылитая копия своего истинного отца. Ваша достопочтенная матушка, конечно, сказала, что Господь, мол, всемогущ…

– Он действительно всемогущ, – подтвердил Ливен, – Мало ли кто в роду был брюнетом – это может всплыть через поколения…

Граф вспомнил, что государя Петра Великого на всех портретах рисуют кареглазым брюнетом, равно как и герцогиню Курляндскую Анну, племянницу Петра, ставшую императрицей Всероссийской.

– Если даже мой отец, мистик и суевер, нашел этому более рациональное объяснение, то не всё так просто, – сказала Екатерина. – От блондина-отца и блондинки-матери и в самом деле не может родиться ребёнок-брюнет – спросите у любого доктора, он вам подтвердит. Такое случается лишь в крайне редких случаях. Но это в сторону. Возникает другой вопрос – зачем Чарторыйский зачал этого ребёнка?

Кристоф посмотрел на неё как на сумасшедшую.

– Как понять «зачем»? – переспросил он. – Дети появляются на свет потому, что так хочет Господь.

– Эх, граф, вы немец, поэтому не знаете хорошую нашу пословицу: «На Бога надейся, сам не плошай», – притворно вздохнула великая княжна. – Такие многоопытные мужчины, как князь, у которого, я думаю, моя belle-soeur была далеко не первой пассией, прекрасно знают, как оберегать своих любовниц от неких неприятностей…

Кристоф покраснел. Так она и это знает? Однако ж… Кто научил Екатерину всем этим премудростям? Наверняка, не его матушка.

– Итак, – продолжала принцесса. – Адаму был очень нужен этот ребёнок. Желательно, мальчик. В этом случае семейка Чарторыйских связала бы моего брата по рукам и ногам, а объединение Польши было бы делом решённым. Да и смешать свою кровь с императорской – это вам не пустяки…

– Провидение распорядилось иначе, – вспомнил Кристоф. – Родилась девочка и не прожила и года.

– Да, она умерла. Но ведь маленькие дети часто болеют и умирают, да? – Като пронзительно посмотрела на него. Ему показалось, что принцесса знает о его потере. И дочь его звали так же, как эту несчастную великую княжну, виноватую лишь в том, что родилась с «неправильной» внешностью, вызвавшей кривотолки… Какое грустное совпадение! Он опустил глаза.

– Простите, – прошептала она, сжав его руку.

– Ничего, продолжайте.

– Так вот, Чарторыйские считают, что ваша мать отравила девочку, – проговорила Като. – И они наверняка хотят вам всем отомстить.

– Но разве ж это правда? – спросил он.

Екатерина пожала плечами.

– Маленькие дети, как я уже говорила, могут умереть от чего угодно. Но эти отравители всех судят по себе.

Они дошли до ворот парка. Уже занимался рассвет – ночи стояли короткие.

– До встречи, – произнесла великая княжна.

Граф хотел было идти, но девушка вновь окликнула его.

– Я делаю вас своим рыцарем. И ждите меня… – она послала ему воздушный поцелуй.

Итак, слишком много случилось с графом за один-единственный день. Значит, Екатерина Павловна теперь с ним тоже. Всё-таки она великолепна… При воспоминании о её волосах, коже, запахе, теле он снова почувствовал томление сердца и вместе с тем некую неловкость – она же питомица его матери, ему почти как сестра, кроме того, сущая девчонка, младше его на четырнадцать лет – как он смеет желать её? Но, вспомнив, как великая княжна сказала это сокровенное «Ждите меня», Кристоф оставил всякие сомнения. Да, он, чёрт возьми, будет ждать её с тем, чтобы осуществить свою волю над ней до конца. Но было и менее приятное. Чарторыйский, оказывается, после отставки не уехал в Польшу, а остался в Петербурге, и его принимают при Дворе как ни в чём не бывало. И вот эти странные подозрения. Со всем этим нужно разобраться.

Когда его карета подъезжала к городской заставе, Кристоф вспомнил слова Долгорукова. «Мы Романовых постарше будем». Уж не собирается ли он вдруг сделаться Петром Четвёртым? Граф отлично знал, что в России полно династий древнее Романовых. Даже Ливены и то будут постарше рода, к которому принадлежат государи. А предки Трубецких, Волконских, Долгоруковых, Голицыных, Лобановых-Ростовских во время оно правили различными русскими княжествами, и их потомки вправе претендовать на трон Империи. Но если Пётр всерьез планирует устроить coup d’Etat, то Ливен ему в этом не помощник. Он присягал на верность именно Романовым-Голштейн-Готторпским, им и останется верен до конца. Кроме того, свержение правящей династии путает все карты в его Деле.

А какая выгода Екатерине враждовать с Чарторыйским? Здесь всё просто. Честолюбивая девочка хочет добиться ничем не ограниченного влияния на брата. Возможно, даже сделаться соправительницей. Или тоже впоследствии свергнуть государя и стать Екатериной Третьей. Как бы печально не было признавать это, великая княжна тоже решила воспользоваться им, графом Ливеном, для достижения своих целей. Хочет влюбить его в себя, сломить его волю, превратить в своё послушное орудие и личного раба. Нет, не бывать этому. Это он будет пользоваться ею, так же, как пользуется женой и служанками. Он сделает её своей игрушкой. И, возможно, если Като придёт к власти тем или иным способом, она утянет во власть и его… История императрицы Анны и герцога Бирона. Именно так этот соотечественник графа Кристофа и добился короны Курляндии – через постель влиятельной женщины. Но у Эрнста-Йохана были амбиции, простирающиеся на всю Империю, а он, Ливен, всё же более скромен – ему будет достаточно и небольшого Ливонского королевства. Като, став соправительницей государя или даже императрицей, сделает своему фавориту такой подарок.

Так, у него ум заходит за разум. Какой из него «второй Бирон»? Конечно же, он никогда не выйдет во временщики – характер не тот, да и желания никакого нет. Като тоже никогда не станет императрицей – как она и предрекала в разговоре с ним, её выдадут замуж из династических соображений за очередного немецкого правителя, владеющего жалким клочком земли где-нибудь в Тирольских Альпах, где она и будет куковать свой век, если не помрёт в родах или от чахотки, подобно своим двум старшим сестрам. Фрау Шарлотта как-то, правда, говорила, что Мария Фёдоровна отнюдь не горит желанием отпускать от себя четвёртую дочь, потому что боится повторения судеб Александры и Елены. Слава Богу, хоть Мария неплохо поживает в Веймаре. К тому же, политическая обстановка и война с Бонапартом изменили отношение к германским князьям, слишком уж боящимся завоевателя и выносящим ключи от городов по его первому требованию. Поэтому пока Екатерина, как она сама выразилась, «наслаждается жизнью».

Что она говорила про отцовство Чарторыйского по отношению к старшей дочери государя? Всё это не подтверждено. Император признал ребенка своим. Наверное, потому что то была девочка. А если бы родился мальчик?! На престоле России сидели бы Чарторыйские? Граф поймал себя на мысли, что если его мать и вправду отравила младенца, то он её совершенно не осуждает. Хотя скорее всего Мария Александровна умерла по естественным причинам. Господь достоин всяческой хвалы за то, что взял этого младенца в число Своих ангелов. Похоже, Он всё-таки поддерживает балтов.

Но способна ли фрау Шарлотта на убийство, как её подозревает Чарторыйский? Тем более, на убийство грудного ребенка? Кристоф помнил, что его мать обожает детей. Особенно девочек – говорит, что они «нежнее» и «чувствительнее». Вряд ли бы она смогла дать крохе, не виноватой в той, что родилась от такого чудовища, смертельный яд и спокойно наблюдать за муками существа, пока ещё не способного говорить. «А если её заставили?» – пришло графу в голову – «Покойный государь, например. Этот безумец мог так сделать. А матушке только и оставалось, что повиноваться. Как потом мне пришлось повиноваться, подписывая эти рескрипты для индийского похода». От этого предположения кровь вскипела в его жилах. Грех совершил этот смазливый поляк, а расплачиваться пришлось ни в чём не повинной пожилой даме, никому в жизни не причинившей никакого зла?

Не причинившей ли?

Кристоф поймал себя на мысли, что он не хочет этого знать. Умерла ли девочка от «воспаления мозга», как написали в медицинском заключении (а неофициально говорили «от зубов», как будто от такого естественного процесса умирают), или от яда; дала ли яд его мать или кто другой, а если виновна матушка, то действовала ли она по собственному почину или по приказу свыше – ничего этого Кристоф не желал знать. Есть только факты: девочка мертва, и Чарторыйский уверен в том, кого надо винить в её смерти.

Он приехал домой на рассвете, проспал всего два часа, и утром долго пил кофе, глядя на сонную Доротею, поднявшуюся вместе с ним.

– Сегодня я приведу князя Петра, – произнес он. – Надо действовать, пока они не опередили нас и не придумали ещё чего-нибудь.

Доротея кивнула. Потом спросила:

– А ты где вчера так долго был? Я волновалась, хотела уже людей посылать.

– Дотти. Со мной ничего страшного не может случится, – уверил её Кристоф.

– Ты уверен? – язвительным тоном переспросила его жена. – Между прочим, у меня на руках маленький ребёнок, и я ношу второго. Что будет, если до тебя доберутся?

– Я говорил, – вздохнул Кристоф, вытирая руки салфеткой. – Я предлагал тебе уехать в Ревель к отцу. Ты отказалась наотрез. Если тебе страшно, то ещё не поздно это сделать.