Утром в понедельник Анна проснулась, чувствуя себя так, словно ночь она провела в темных и душных закоулках вокзала, разгружая вагоны, заполненные тяжеленными и нескончаемыми тюками. Каждое движение, каждый вдох давались девушке с трудом. Из зеркала на неё смотрело лицо, обременённое усталостью и тоской, с синяками под глазами, как от следов ночного кошмара, который не отпускал её даже в светлый день. Спать хотелось так, как никогда раньше – всем телом, всей душой, но отменить работу нельзя. Обманув себя самовнушением, она попыталась придать себе хоть каплю бодрости. Однако единственное, что она могла сделать, так это начать смывать с лица ужасную маску ночной бессонницы, которая была вызвана бесконечными шумами из квартиры сверху.

День выдался ещё хуже, чем Анна могла представить в своих мрачных утренних думах. Казалось, сама реальность сговорилась против неё, превратив школьные стены в логово хаоса и истощения. Ученики, словно одержимые, носились по коридорам, шептались, хохотали, срывали уроки.

Они не знали ни ответов, ни вопросов – только рассеянные взгляды и странное, веселое беспокойство и чудаковатость. Будто бы в школе завёлся невидимый агитатор, который пообещал ребятам нечто ценное, по меньшей мере аттестат за то, что весь этот день они будут вести себя как сумасшедшие.

На частных занятиях картина была не лучше – скорее, наоборот. Родители с глазами загнанных зверей требовали немедленно чудесным образом подготовить детей к контрольным, о которых, казалось, никто не знал ещё вчера. Дети же в ответ… они смотрели сквозь Анну, как сквозь прозрачную пленку. Ни слышать, ни понимать они не хотели – словно разум их был закрыт, как запертая книга, ключ от которой лежал где-то на дне бездонного колодца.

Сам день словно жил по каким-то ранее неизвестным и неведомым правилам, которые совершенно не подходили для социума. Будто кто-то, насмехаясь, крутил циферблат жизни, сжимая время и пространство в тугой узел, не давая возможности распрямить спину.

Домой Анна шла медленно, шаг за шагом, пытаясь избавиться от мрачных мыслей, которые вцепились в неё после этого проклятого дня. Она старалась сосредоточиться на простых вещах – как сейчас вернется в тихую и даже уютную квартиру, поужинает чем-то горячим, а затем, когда приедет Ольга с шампанским, сможет, наконец, немного расслабиться, забыться, хотя бы на мгновение. Поглощенная этой тихими мыслями, она почти не заметила, как оказалась у подъезда своей хрущёвки.

Когда она подняла взгляд её внимание привлекли старушки, сидящие на лавочке у входа в подъезд. Как только они заметили Анну, их лица резко прояснились, затем бабушки замолкли, уставившись на Анну с интересом и нескрываемым любопытством. Под их пристальным и оценивающими взглядами Анна почувствовала, как неприятные мурашки пробежал по спине, а её сердце неожиданно забилось быстрее.

– А вы к кому, милочка? – спросила одна из женщин, поджав губы и пристально изучая лицо девушки, как если бы пыталась разглядеть нечто скрытое в её глазах.

Анна резко остановилась, когда услышала старый, скрипучий голос, который как будто выскользнул из глубины времени. Она задержала взгляд на бабушках, почувствовав, как холодный воздух вокруг сгущается.

– Домой, – ответила она, слегка пожав плечами, – я снимаю квартиру на четвертом этаже. Добрый вечер.

– На четвертом? – переспросила вторая старушка с таким выражением лица, будто сама эта цифра несла в себе нечто жуткое. Она быстро окинула взглядом сидящих рядом подруг, и на мгновение всё вокруг замерло. – Это у Петра, что ли?

– Да, – кивнула Анна, но в её голосе звучала нерешительность, хотя она сама не понимала, откуда она взялась. – У него самого.

– И как? – снова вмешалась первая старушка. Её голос теперь звучал как шершавый скрежет, издалека напоминающий шуршание сухих листьев.

Анна стояла, двигаясь. Бабушки не были злыми, по их тону не ощущалось ни угрозы, ни враждебности, но была в их взгляде какая-то скрытая напряженность.

– Ничего, – ответила Анна, хотя сама не могла избавиться от чувства, что эти слова будто были вырваны из её уст. – Здесь очень тихий и спокойный район. Дом, конечно, не новый, и квартира тоже не с шикарным ремонтом, но в ней есть своя… особенная атмосфера.

Она замолчала, ощущая, как её собственные слова начинают вязнуть в воздухе, становясь как-то тяжёлыми, почти осязаемыми.

– Меня Анна зовут, – добавила она после паузы, полагая, что для старушек эта информация не будет лишней. – Если что понадобиться, можете обращаться ко мне. Чаще всего дома бываю по вечерам.

– Спасибо, Анна, – старушка улыбнулась. – Я – Марья Федоровна, живу на пятом этаже. А это – Екатерина Михайловна, из соседнего подъезда, и Любовь Сергеевна, с первого этажа.

Анна кивнула, её улыбка была быстрой, почти механической, как улыбка человека, уставшего от суеты, но всё же доброй. Она слегка склонила голову и, не теряя времени, направилась было к своей двери, когда что-то в тишине, стоявшей вокруг, остановило её. Она снова повернулась к старушкам, взгляд её задержался на темных, затянутых мглой окнах четвёртого этажа, как будто они притягивали её взгляд, не давая пройти. Несколько секунд, казалось, зависли в воздухе, а затем она выговорила:

– Скажите, Марья Федоровна, а кто живёт прямо надо мной на пятом этаже?

Слова её повисли, как тяжёлые капли дождя на едва распустившихся из почек листиках. Марья Федоровна, которая до этого момента улыбалась, вдруг сжалась и заметно напряглась. В её глазах мелькнула некая тень чего-то страшного и скрытого. Она, как по команде, подняла взгляд на окна пятого этажа, и мгновенно её лицо затянулось выражением, которое Анна не успела понять – это была не просто настороженность, а скорее что-то похожее на тревогу.

– О, – голос старушки стал хриплым, как если бы она только что встала с постели. – Там… никто не живёт. Никто… Квартира пустая. – Марья Федоровна на мгновение замолчала.

Екатерина Михайловна и Любовь Сергеевна переглянулись, старясь не смотреть на Анну. Неудобное молчание повисело в воздухе. Анна, несмотря на всё происходящее, почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Как это никто не живёт? – Девушка не смогла скрыть изумления. Её голос прозвучал чуть громче, чем хотелось бы, нарушая затянутое напряжением молчание. Она вновь подняла глаза к окнам пятого этажа – чёрные, как выжженные глазницы, они безмолвно смотрели на неё, поглощая свет фонаря.

– Но я… – начала было она, но тут же запнулась. Слова застряли в горле, будто чья-то невидимая рука мягко, но настойчиво сжала ей горло. Рассказывать старушкам о ночных звуках, что не давали ей сомкнуть глаз – по меньшей мере безрассудно. А вдруг это был сон? Галлюцинация на фоне усталости? Да и не хотелось становиться объектом местных сплетен – в таких домах бабушки были, как летописи, что ходят на своих ногах, запоминают каждое движение и пересказывают его с оттенком драмы.

Она сглотнула, отвела взгляд от пустых окон и тихо спросила, пытаясь взять себя в руки:

– А кто там раньше жил? Почему теперь никто не живёт?

Старушки переглянулись, как заговорщики. Марья Федоровна медленно обернулась к Анне.

– Там… – протянула она, и голос её стал тягучим, как смола, – 5 лет назад там жила молодая девушка… – Она сделала паузу, чем продолжить. – Девушку звали Агафья, – Марья Федоровна снова протянула слова. – Эту квартиру она унаследовала от своей бабки, которая славилась на весь район не только силой слова, но и тем, что умела разговаривать с теми, кто давно ушёл… Агафья жила отшельницей, замкнувшись в своём мире, почти ни с кем не общалась. Никого не хотела: ни мужа, ни детей, ни домашних животных… Хотя, скажу вам, девка была красавица, такой, что парни за ней бегали. И не только с нашего двора. Время от времени сюда приезжали дорогие машины, мужики с роскошными букетами, местные ребята – но все они уходили, ни с чем. Потом исчезла Агафья. Перестали ее видеть и мы решили, что совсем уединиться решила девка и закрылась в квартире. А потом, как сейчас, весной, запах в подъезде появился, который усиливался изо дня в день. Сначала мы думали, что кошка сдохла или птица. Но с каждым днем запах становился всё ярче и гуще. И мы поняли, что это уже не просто дохлая кошка. Когда же житья не стало, мы вызвали полицию. Объяснили им, что невыносимо, и дышать невозможно. Полицейские начали ходить по квартирам, стучаться в двери, выяснять, кто что знает. Но на пятом этаже, из квартире 55, ответа не было. Запах там стоял такой, что проходя мимо, сердце замирало. Они пытались дозвониться, но никто не открывал. Несколько дней подряд они приезжали, стучались, но никто не отвечал. И тогда, наконец, они получили разрешение и выломали двери. А что они нашли… – Марья Федоровна прижала губы, чтобы скрыть дрожь, но потом продолжила. – В квартире 55 был труп Агафьи. Сонька, соседка с квартиры напротив твоей, видела всё собственными глазами. Тело… оно уже сильно разложилось, но все равно понять, что произошло, можно было. Убили её, зверски. Изнасиловали, потом перерезали горло, лицо порезали до неузнаваемости. И никто ничего не слышал. Девочка была молчаливая и тихая, и никто даже не мог предположить, что такое может случиться. Ироды!

Старушка закончила страшный рассказ и внимательно посмотрела на девушку. Анна почувствовала, как холод пробежал по её телу, но взгляда она не отвела от бабульки.

– С тех пор, – продолжила Марья Федоровна, сдвигая шаль на плечах, – никто не осмеливался снимать ту квартиру. Говорят, что до сих пор в 55-й квартире слышны звуки… мебель двигается, и музыка играет, как в день её смерти. Они двигали мебель, чтобы девчонка не могла сбежать, а музыку включали, чтобы её крики никто не смог услышать.

– Кто же её убил? Поймали убийц? – Анна едва вымолвила слова, её голос дрожал, как тонкая паутина, готовая порваться от малейшего дуновения.

– Нет, милочка, не поймали. И не узнаем, чьих это рук дело, – старушка сказала тихо и она опустила взгляд. – Собаки проклятые… – покачала головой старушка, как будто отгоняла слишком явное возникшее прошлое.

– О! Ань! – вдруг раздался звонкий голос. В ту же секунду на фоне мрачной сцены подъезда появилась фигура подруги. В руках она держала пакет из ближайшего продуктового магазина, лицо ее при этом сияло, а в глазах не было ни тени тревоги, лишь лёгкая улыбка, словно она не замечала, что в воздухе витает что-то тягостное, пугающее. – Как удачно я тебя застала!

– Привет, Оль! – Анна выдохнула с облегчением. Подруга стала для неё спасением, щитом, который отделил её от страшных разговоров.

– Рада была знакомству! – Анна улыбнулась и взглянула на старушек. – Ну, мы пошли. Ещё увидимся.

– Хорошего вечера, Анна! – Марья Федоровна и соседки подхватили пожелания и расплылись тоже в добродушных улыбках.

– Новые подружки? – Ольга не сдержала смешка, как только девушки пошли в сторону подъезда, поднимаясь на третий этаж.

– Ага, – Анна выдохнула, не оборачиваясь. В её голосе была усталость. – Зацепились языками, и понеслось… Бабульки везде одинаковые.

– Это точно! – засмеялась Ольга, – У моего подъезда тоже такие сидят, и судачат обо всём, что движется.

Когда девушки добрались до нужного этажа, атмосфера в подъезде встретила их пугающей тишиной. Казалось, что здесь давно никто не живет. Никаких шагов, ни шумов, ни шороха. В воздухе висела тяжёлая пустота, поглощённая временем. Воняло старостью, как в забытых комнатах, что десятилетиями не видели света. Лампочка на потолке едва мерцала, слегка освещая полумертвое пространство вокруг.

– Атмосферно! – с долей восхищения произнесла Ольга, оглядываясь по сторонам, пока Аня открывала дверь.

Подруги устроились на маленькой кухоньке, где запах шампанского, принесённого Олей, смешивался с едва уловимым запахом старой хрущовки и потертой мебели. На столе лежали лёгкие закуски. Анна поделились своей историей. Она поведала о том, как внезапно пришлось сменить квартиру. Все случилось так быстро,что она даже не успела ничего толком понять. С трудом Анна объяснила, как наткнулась на это странное место – квартиру, которая изначально казалась не тем, что нужно, но вскоре обретала в её глазах свою загадочную привлекательность.

Ольга слушала, не перебивая. Она то и дело поглядывала на кухню, оценивая её обветшавший, но каким-то образом уютный вид. Мелькали в её глазах тени сомнений, как если бы каждый предмет на этой кухне был не совсем тем, чем казался. Но она не произнесла ни слова, лишь шевельнула губами, собираясь продолжить разговор, но внезапно звук сорвался с ее губ и затих.

И вот, когда время, казалось, застыло на грани полуночи, неожиданно раздался тот самый скрежет, который не давал Анне спать прошлую ночь. Пронзительный, раздражающий звук, будто что-то тяжёлое и габаритное двигалось по полу. Этот звук заставил обеих девушек замереть. Анна и Ольга одновременно подняли глаза к потолку, и всё вокруг словно затихло. Они молчали, поглощённые мыслями, гадая, что ж происходит наверху.

– Что это? – полушепотом спросила Оля, прижимая ладонь к губам, будто боясь, что кто-то может их подслушать. Взгляд её был заострён на подруге, глаза не отрывались от её лица. Аня, не сразу, но всё же, медленно повернула голову. Её плечи едва заметно напряглись, словно она почувствовала нечто невидимое и тревожное.

– Чертовщина… – её голос едва ли можно было назвать обычным. Это был скорее шёпот, смешанный с растерянностью. – Когда ты пришла, я разговаривала с бабульками у подъезда, и они сказали, что… что в этой квартире уже давно никто не живёт. А ещё… в ней убили девушку. Вот такие вот слухи.

Оля приоткрыла рот, и по её лицу сразу пробежала тень недоумения, а затем испуга.

– Да ладно?! – выдохнула она, и в её голосе прозвучала сдерживаемая паника. – А что это за звуки сейчас? Ты же их слышишь?

Аня снова пожала плечами, но её взгляд теперь был устремлён не на Олю, а в потолок. Её глаза будто всматривались в нечто скрытое за потолочной побелкой, за всей этой странной тишиной, которая словно жала изнутри. Внутри было странное, неуловимое чувство. Порой ей казалось, что шумы исходят не сверху, а откуда-то сбоку. С квартиры напротив? Или вообще из-за угла? Но ведь она знала: сверху. Она была уверена в этом.

– А пойдем, да позвоним в дверь! – внезапно вскочила Оля. Её внезапная решительность взбудоражила Анну больше, чем звуки сверху. Оля устремилась в коридор, нацеленная на диалог с нарушителями тишины. Аня же вцепилась в стул, в её руках всё сжалось. Затем она резко вскочила и бросилась к подруге, хватая её за плечи.

– Ты что?! – её слова едва сдерживались от паники. – А вдруг там… там психи сидят какие-нибудь! Ты не знаешь, что может быть! Мне же еще здесь жить, Оль!

– Да прекрати! – Оля не дала ей договорить, её голос звучал, как вызов. – Пошли! Или ты хочешь все это время пока живешь здесь, переживать из-за какой-то ерунды?!

Аня обречённо вздохнула, и её руки нервно потянулись к кроссовкам. Не могла же она бросить свою подругу!

В подъезде царила мертвая тишина. Ночь окутала все вокруг, и дом полностью погрузился в сон. Тусклый свет уличной лампы, едва борющийся с тьмой, пробивался через мутные стекла окна, освещая подъезд слабыми, дрожащими лучами. Девушки ступали по лестнице словно были невесомыми, их шаги были почти не слышны, а дыхание едва-едва касалось воздуха. Они шли вверх, к пятому этажу – этажу, который ничем не отличался от того, где Анна снимала свою квартиру. Но здесь было нечто другое: тишина, пугающая своей бездонностью. Свет был настолько тусклым, что казалось, будто сама жизнь на этом этаже погасла, оставив после себя только тьму.

И вот они подошли к двери. К той самой двери, о которой ходили слухи по подъезду. На железной поверхности, словно приговор, висела старая бумажка с печатью – квартира была опечатана. Но с каждым шагом ближе, с каждым вздохом в темном коридоре, изнутри пробивались странные звуки. Скрежет, как если бы что-то долго и неумолимо точилось в стенах, цепляясь за каждый нерв, за каждую деталь.

Когда девушки остановились, приблизившись к двери, звук прекратился. На мгновение наступило полное безмолвие. И вот, спустя пару секунд, как по сигналу, из темноты раздался слабый, еле слышимый аккорд музыки – нежный, как напев из далекого прошлого. Но стоило прислушаться, как сквозь него начали проступать… крики. Сначала слабые, еле уловимые, затем все громче, истошнее. Это была девушка – чьи-то звуки боли, задыхавшиеся в музыке, как невидимый кошмар, подогреваемый ужасом.

– Ты слышишь это? – шепотом спросила Анна, не в силах оторвать взгляд от двери. Ольга молча кивнула. Она тоже ощущала, как каждое слово, как каждый звук, как сама тишина давит на грудь, наполняя воздух чем-то зловещим и невозможным.

Осторожно Ольга протянула руку к двери, но едва коснувшись ее, быстро отдернула руку. Дверь была ледяной. Студеный, мертвый холод, будто поверхность была покрыта живым инеем.

И вот, в эту невероятную тишину, в этот морозный момент, они обе услышали звук открывающейся двери. Сердца девушек замерли, и, казалось, они больше не ощущают ни крови в венах, ни воздуха в легких. Все вокруг исчезло – осталась только эта дверь и звук открывающей двери.

Девушки, как две статуи, впились глазами в опечатанную дверь. Сердца их застывшими камнями пытались продолжать качать сгустившуюся кровь в груди, а каждое биение отдавалось в мозгах глухим, тревожным эхом. Девушки были парализованы собственным ужасом, ни одна мысль не могла пробиться через глухой вакуум страха. В их глазах – пустота. Бежать? Нет. Это было невозможно. Все их тела сковала невидимая сила. Девушки стояли, как древние каменные стражи, и даже не думали о спасении.

Замок с тихим щелчком открылся, и дверь издала жуткий скрип. Внезапно все вокруг стихло. Оказавшись в этом невероятном молчании, девушки не отрывались от двери, поглощенные ее зловещей силой. Но вот что было странно: дверь, несмотря на отчетливо слышный щелчок замка, оставалась запертой. Даже бумажка с печатью, приклеенная к поверхности, не сдвинулась с места.

Анна, не в силах отвести взгляда, вдруг почувствовала, как нечто тяжелое, как несуществующая тень, прорезает воздух позади нее. И вот, не успев еще осознать, что происходит, Анна услышала резкий, отвратительный звук, как если бы нечто тяжелое соприкоснулось ударом с человеческой плотью. И в тот момент рядом с ней рухнула Ольга.

Ее тело свалилось с такой скоростью, что девушка не успела даже вскрикнуть. Волосы, выкрашенные в пепельный блонд, начинали мгновенно менять свой цвет на невообразимо отвратительный бордово-красный. На голове зияла страшная рана, которая обнажала череп. Чуть впереди валялась вырванная прядь волос с кожей.