Глава 3

В этом месте отлично умели прятать лестницы. По узким винтовым ступеням я добрался до ВИП-ложи, не питая никаких ложных надежд. Посмотрел по сторонам, стоя в проеме двери: не улыбнулась ли мне удача? На первый взгляд внутри не висело ни одного плаката, призывающего устанавливать станочные сверхнормы. Зато с дальней стены улыбалась грудастая брюнетка, отдающая честь в соблазнительном ультрамариновом кителе, за ее спиной взлетали ракеты: «Одолеем космические вершины вместе с «Лазурным безумием». «Лазурное безумие» — название этого скромного места. Здешние умы неисправимы. Сколько бы бунтари не бунтарствовали, они делают это тихо и скромно, все еще мечтая о светлом будущем пролетариата.

И все же, полураздетую девицу я счел за удачу. Марс учил снисходительности.

В остальном все выглядело сносно и предсказуемо: стеклянная стена справа переливалась неоновыми лучами, путая взгляд. К стене жался узкий голубой диванчик, видимо, хозяин назвал клуб «Лазурным безумием» и решил полностью оправдать это название. Лазурного и его оттенков здесь было до безумия много. Ультрамариновые кресла, круглый стол посередине цвета молодой черники и множество бутылок на нем, половина из которых переливались морским бирюзовым. Рядом встали два широких кресла с огромным заделом на толстоту местной буржуазии — тоже синие. Наверняка, здесь были и другие оттенки этого цвета, но их я уже не различал. Хватит с меня и того, что смог угадать эти несколько, мой стилист выел все мозги, подбирая мне «бледно-васильковый» жилет на последний концерт. Сам я любил черный, а у него оттенков не много, и предпочитал я только один.

За креслами торчал шест от стриптиза, за ним два витражных торшера с нуарным светом (зачем он при таком ярком неоне?) и большой проектор с красотами Титана. Ничего, вроде, не упустил. Хорошо. Сегодня больше никаких сюрпризов, кроме тех, что подготовил мне Вердан. Предполагал, где-то здесь находилась еще и дверь от сортира, но самое нужное здесь было спрятано лучше всего — это мы уже выяснили.

Игнорируя гостеприимную пустоту дивана, над подлокотником, словно хищная птица, восседал тощий мужчина. Неоновый свет плясал за его спиной, делая стройный силуэт темным.

— Знакомься, это Чесвик, — Вердан подтолкнул меня внутрь из проема двери.

— Просто Чесвик? — спросил я.

— Просто — Чесвик, — мужчина плавно сполз по подлокотнику, теперь я видел его блестящий взгляд.

С такими громадными выпуклыми глазами Чесвик походил на довольного геккона, вечно тянущего мокрую беззубую улыбку. Гибкое дряблое тело выпячивало небольшой живот под простой серой рубашкой. В ушах пустовали черные резиновые туннели, прическа была еще скромней — отсутствовала. Голова Чесвика блестела глянцевым яйцом, только на макушке угадывалась редкая щетина когда-то каштановых волос.

Рядом с Чесвиком приземлился длинноплечий Вердан в пестрой рубашке без ворота, пятна на шелковой ткани не имели очертаний, отчего рябило в глазах. Я стянул с плеч леопардовое пальто, небрежно бросив в синеву ближайшего кресла, плюхнулся в соседнее.

Интересно, кто из нас троих больше похож на певца? Чесвик лыс, у меня же длинные темные волосы. У Вердана рубашка, смахивающая на праздничный букет, у меня — черная жилетка со стальными пуговицами и тощее тело, которое фанатки находят изящным: депрессивная диета избавляет от нужды считать калории. На Марсе я был многим незнаком. Первый же вошедший официант признает во мне только наркомана и будет, безусловно, прав.

— Знаете, а я в каком-то роде ваш фанат, — под тонкими губами Чесвика ненадолго мелькнули зубы, по ним юркнул блестящий влажный язык.

— Это твой сюрприз? — разочарованно спросил я Вердана, — Ты же знаешь, я предпочитаю женщин.

Вердан залился смехом, укоризненно покачав в воздухе головой, словно болванчик:

— Коршун, как всегда забегаешь вперед и делаешь неправильные выводы.

— Я всегда делаю правильные выводы.

— Что верно, то верно, но наш гость все-таки не по этой части.

— У меня гораздо более специфический, но не менее востребованный профиль, — Чесвик перевалился набок и вздернул бедро вверх, изобразив из себя Прекрасную Елену. — Ценитель всего редкого, контрабандист и немножечко волшебник.

— Если в этом мире и существует волшебство, то только в виде музыки.

— А как вам по нраву «дающий то, чего жаждешь сильнее всего»?

— Не по этой части, говоришь? — усмехнулся я, потянувшись к бутылке, но только не бирюзовой. — По такой характеристике одно от другого не отличишь.

— Чтобы трахаться, нужно любить трахаться, а это подразумевает хоть какое-то расположение к коллективу, в котором ты работаешь. Я же мизантроп.

— Мизантроп? Думаю, мы найдем общий язык.

— Скажи ему про ненависть к людям, и он откроет для тебя все двери, — рассмеялся Вердан, вслед за мной начав опустошать бутылки. Всеми силами снижал свой гонорар.

— Каждый слышит, что ему близко, а подобное тянется к подобному. На твоем месте я бы порадовался, — ухмыльнулся я.

— А я всегда считал, что певцы любят своих фанатов, — беспечно протянул Чесвик, подперев большую гекконью голову маленьким кулачком. — Ты любишь их, а они тебя. Разве не в этом смысл?

— Нет.

— А в чем же?

Впившись взглядом в «просто Чесвика», я пытался понять, действительно ли он тот, за кого себя выдает. Он назвался мутным типом и на другое я был не согласен. У него не было ни татуировок, ни имплантов, ни браслетов с платиновым кодом, но что-то мне подсказывало, что Чесвик — мутный тип не только по первому впечатлению. Интуиция меня обычно не подводила, и, если бы он соврал, меня бы здесь уже не было.

Медленно наползала скука, отрывая куски у ненависти. Плохо. На прошлой неделе мне не удались беседы со смертью, может, сегодня получится поговорить с простой опасностью? Вердан был прав, я желал открыть двери. Что может быть привлекательней отсутствия замков перед первым же попавшимся вором?

— Весь смысл в поэзии, музыке и голосе, — откинулся я на спинку кресла, — Видишь эту голову? — я постучал кулаком по свей черепушке, — На ней растут грязные волосы, но и мысли внутри не менее грязные. Грязь внутри и грязь снаружи — люблю, когда внешность соответствует содержанию. Мои мысли давно сгнили и смердят. Хочешь понюхать? — по взгляду Чесвика я догадался, что не очень. — Вычистить эту грязь не могут ни наркота, ни мозгоправы, ни сверло в этой гребаной башке. У всех есть уши, у меня есть глотка, я кричу, но никто не слышит. Да и черт с ними со всеми! Ты понимаешь, как это — когда все черное?

— Не особо.

— А оно черное. Мой любимый цвет. Я люблю его ровно столько же, сколько и ненавижу. Надежда — черная, любовь — черная, радость — черная, и все вокруг черные, только свет ядовитый. Было бы странно, если бы ему тоже удалось стать черным.

— Печально.

— Этого не понять, если не почувствовать собственными кишками. А знаешь, что помогает?

— Представления не имею.

— Поэзия. Чертовы слова, которые выстраиваются в мой собственный ряд и звучат так, как я хочу. Музыка. Только она вытаскивает меня туда, где есть воздух и я могу дышать. Голос. Он спускается в мою башку прямо через темя… — я ткнул в середину головы указательный палец, прямо туда, куда входит мой голос, — …и вываливается у меня изо рта. Ерунда, на первый взгляд. Но по пути он раскалывает черное и становится чуточку легче. Это как струя ледяной воды, накрывающая вулкан моих мыслей. П-ш-ш-шшш… — ладони вокруг моей головы оттопырили пальцы, чтобы Чесвик лучше представил, как что-то набухает и лопается. — За эти годы я превратился в охотника. Научился предчувствовать едва уловимую тень поэзии и гнаться за ней, пока не загоню в угол и не засуну в свою глотку. Когда поэзия уходит, я дохну. Уходит мелодия, я дохну. Хрипнет голос, я дохну. Убери все сразу… нет, уж лучше пулю в лоб. Наркоман сделает все ради своей дозы, да? Ха! Мои дозы — мелодия, строки и глотка. Когда они приходят, я летаю. И все вокруг не такое уж и дерьмо. Главное, успеть их поймать, иначе крышка. Потому что выбор небольшой — либо я, либо они.

Тяжело выдохнул после тирады, которую буквально выплюнул в лицо Чесвику с такой ненавистью, что он даже приподнял уголок левой брови. Дал знак Вердану, чтобы он налил мне стаканчик виски, потому что сам уже не мог.

— Кто это — они? — невозмутимо спросил меня Честер.

— Пустота, яд и бездна.

— О как… — скептично вздохнул он, — У меня есть кое-что, что может скрасить эту унылую картину.

Чесвик порылся у себя в кармане, выудив скип-шприц с автоматической подсветкой:

— Зависимый — это зависимый, за какими бы строками он не гонялся и какие бы слова не произносил, — улыбнулся он своей мокрой улыбкой. — Что может заменить настоящий стимулятор? — я глубоко вдохнул, а Чесвик остановил меня своей приподнятой бровью: — Не надо, не говори ничего. Это был риторический вопрос. Но меня впечатлил твой энтузиазм. Возьми. Это более… осязаемо, чем твоя поэзия.

— Какой?

— Такой, что улетишь на неделю.

— Я не балуюсь цифровыми, у меня нет имплантов, — плохой из Чесвика контрабандист, раз не удосужился узнать о клиенте базовую информацию.

На целую неделю уносят только комбинированные стимуляторы, но для этого нужно заранее просверлить свою башку и вживить чип. И желательно поселиться сразу на кладбище, потому что это будет последняя неделя твоей жизни. А что? Очень удобно. Отошел от дряни, пробеливался кровью с кусками собственного желудка и сразу в нужное отверстие в земле.

От цифровых меня оберегал контракт. Никаких преобразований, пока существует мораторий на Земле. Ослушайся его — потеряешь своих фанатов, а поэзию я терять не хотел. Только не ее.

Восстание искусственного интеллекта сделало из землян трусливых скотов и загоняло планету в каменный век. Правда, это порой сохраняло жизни таким ублюдкам, как я.

— Кажется, я сказал, что ценитель всего редкого, а не идиот, — рассмеялся Чесвик. — Все, что я предлагаю — редкость. Все, с кем я встречаюсь — редкость. И штучка у тебя в руках — тоже небывалая редкость. Или ты считаешь себя рядовым писакой, который знает только три ноты на разный лад?

И все же я взял эрзац из ладони Чесвика, с любопытством осмотрел его, будто искал доказательство его честности. Красно-зеленая пластинка с подсветкой и пусковым механизмом — ничего особенного. Полагаю, доказательство должно было находиться внутри. Вряд ли Чесвик хотел, чтобы я увидел вечность прямо сейчас. Все-таки он мой фанат, он сам так сказал — я ему верил. Фанаты редко желают смерти своим кумирам — он не желал. Я всегда делаю правильные выводы, даже если они основаны только на интуиции. Вот только воры честными быть не могут, а Чесвик, безусловно, был тем еще вором. Значит, ограбление мне еще предстояло.

— Эта штука научит меня летать? — тотальное безразличие научило меня доверять мутным типам. Хотя в прекрасно знал, что он меня обманывает.

— Эта штука научит тебя любить, — тянул мокрую улыбку Чесвик. — Меня любить. И его любить, — он кивнул на Вердана, — Не поверишь — даже себя. Будешь смотреть на разноцветных попугаев и даже обретешь собственные крылья.

— Пахнет банальщиной. Обычно красиво поют, а на деле потом считаешь остатки зубов у себя во рту.

— И сколько же выпало в прошлый раз? — Червик честно пытался заглянуть мне в рот, чтобы пересчитать все мои тридцать два. Правда, не своих. Я отдал кучу бабла стоматологу, чтобы он создал иллюзию благополучия.

— Ты задаешь вопросы, которые мне не нравятся, — оскалился, показывая свои зубы. Пусть считает, мне не жалко. — Что, и облака будут?

— Услышишь райских птиц.

— Чтобы любить, нужно иметь один простой навык — радоваться, — Чесвик развлекал наглым спокойствием, хитрой улыбкой и каким-то тайным намерением. — Но, когда ко мне приходит радость, тут же просачивается яд и смешивается с ней, превращая в очередное дерьмо. Пух! Радости как не бывало. И я ныряю в свое привычное паршивое состояние. Да, мне это тоже не нравится. Мне ничего не нравится. Никогда. Никакая наркота это не исправит.

— Признателен за открытость. Не боишься говорить такое незнакомцу?

— Какая разница? — закатил глаза к потолку. — Ты все равно меня не слышишь.

— А вдруг — слышу? Может, за этим я сюда и пришел?

— Если вор начинает раскрывать карты — готовится украсть действительно по-крупному, — усмехнулся я, а Чесвик тянул улыбку и молчал. Молчание — знак согласия. Плевать. Пусть берет, что хочет.

— Притормози немного, — нарочито беспечно произнес Чесвик, покинул позу Прекрасной Елены, сел на диван, упер локти в колени и сцепил костлявые пальцы. — Вердан, настало время небольшого сюрприза. Давай сделаем это, пока наш друг в настроении. Оставь нас. Ты же знаешь, счастье любит тишину.

Вердан взглянул на меня вопросительно, я одобрительно кивнул.

— Ну, раз так, пойду ловить кроликов, — встал Вердан, чуточку повышая свой гонорар за сегодняшний вечер. — Говорят, если идти за белыми, можно увидеть много интересного.

Дверь захлопнулась.

— Я думал, твоя дрянь и есть сюрприз.

— О, нет, это всего лишь маленькая признательность… — отрицательно покачал головой Чесвик, удовлетворенно прикрыв глаза.

Он предвкушал удовольствие — я видел.

— За что?

— За творчество. Я же сказал, что в каком-то роде ваш фанат.

— Ты мутный тип, Чесвик, — откинулся я на спинку кресла, сделав обжигающий глоток виски, — Пару минут назад меня это забавляло, но сейчас что-то отпало желание рыться в твоем болоте. Выкладывай, что нужно, или я отправлюсь вниз, за белыми кроликами вслед за Верданом.

Никто так и не удосужился принести лед. Приходилось пить виски теплым и крепким. Впрочем, не помнил, когда в последний раз что-то разбавлял.

— Хочешь знать, что на самом деле с тобой происходит? — Чесвик придвинулся ближе, вытянув дряблую гибкую шею. Его лицо оказалось вплотную к моему и глядел он так, будто действительно понимал, о чем говорит.

— Удиви меня, — усмехнулся я в стакан виски.

А он забавный, этот Чесвик. Силится объяснить мне то, что и сам я объяснить не могу. Так уж получилось, что в своей шкуре я живу всю жизнь, а он всего лишь дышит в мое лицо влажным гекконьем дыханием.

— Люди… он ведь привыкли, что внутри них тепло и уютно, — рассмешил меня Чесвик, но ему, видимо, было на это плевать. — Человек статичен, неуклюж, неповоротлив… никто даже не задумывается, что благополучие, которое они ощущают внутри себя — это подарок, а не само собой разумеющееся данность.

Я расхохотался, выплюнув глоток виски, который только что проглотил.

— Сам себя слышишь?