Я моргнул линзами, выключив воспоминание.
Духота. Темень. Пламя во мне.
На лазурный букет гипсофилов упали алые капли. Растекаясь сверху вниз, крошечные цветочки передавали своим соседям мою стремительную кровь. Каждый желал отмыться, измазывая брата, но, как не разглядывай, лазурная нежность стала погано-красным отвращением.
Судьба букета – стоять в грязной томатной вазе, соединяясь меж собой в сотни линий кровавого созвездия, донося миру единственно верное послание:
– Я ненавижу тебя, Кэтти.
Предавшись огненной пелене, я ловил её любимых бабочек, размазывая маленькие тушки по стенам. Оторванные крылышки, как осенние листья, летали по квартире, падая, такие разные и красивые, в безразличную пыль, смешиваясь с грязью и становясь грязью.
– Любимое кофе с апельсиновым соком? На – жри! – я брызнул напиток в экран-фотографию нас, стоявших у Зимнего дворца. Мы заискрились, погасли – остался только я.
Её любовь к морскому бризу, водной глади, океану – ложь. Ей нравится лишь тонуть и утягивать меня к доисторическим костям, не держась за руки, а выбивая из моих лёгких последний кислород. Чтобы ОДИН пузырёк дал ей ОДНУ секунду, разменивая своё мгновение на моё мгновение, наполненное сожалением, что из-за неё мои слезы рисуют на бумаге облака.
Она – прыгнуть в нирвану и задохнуться.
Она – втыкать в неё нож и экстренно открывать набор первой помощи.
Она – моя любовь и моя вечная война в неразрывном круге.
НУ ЧТО Я В НЕЙ НАШЕЛ?!
– Хватит! Забыть! Забыть её! К черту это всё! Я решился – будь что будет!
Не глядя, я с отвращением взял злосчастный детонатор, отправляясь на Монблан. Квартира и небоскрёб помахали мне дверьми на прощанье.
Улица встретила меня терракотовым закатом Апокалипсиса.
Красные ублюдки, голубо-розовый смайлик, арматуры зданий, разбитый кабриолет, кишки деревьев – что с моим миром ни так?!
Я попал в букет кровавых гипсофилов. Они душили меня, словно я ребёнок, а на моей шеи отцовский ремень.
Для чувства пульса, я пошёл тараном на толпу: сбивая, толкая, желая разорвать человечество в клочья.
В миллионном букете толпы, я прыгал с цветка на цветок. Розовые цветки – идеалы красоты, копии копий, скачавшие однотипные шаблоны; железные – механические, с имплантами от брутального до мультяшного стиля, открывавшие медовуху носом и способные полететь до луны и обратно; неоновые – пирсинг во всех местах, разноцветные татуировки и такие же причёски с одеждой, не отличимые от любых зданий; кремовые – нуарные плащи и шляпы, сигареты, аксессуары, традиции, пропитанные огромной любовью к прошлому и неприязнью настоящего; жёлтые – в погоне за трендом, воруют внешности писателей, спортсменов, актёров и личностей старых времён; белые – деловые “пиджаки”, занятые прогрессом мира; малиновые – обычные люди, которым плевать на всё и они просто идут вальяжной походкой за бутылочкой киберпива.
Да, стоптал я немало представителей биполярочного мира. Даже переход на латынь во всей Солнечной системе не наполнил людей моралью. Дружба, любовь, близость – разменная монета в поиске утоления скуки.
Таких взглядов и Кэтти, раз её льды топят мой корабль второй месяц.
Выбросив петлю в толпу, я вырвался из сковывающей толщи, выплыв в безопасные воды. Пританцовывая, я шёл с разрывными хитами, подбрасывая детонатор в такт.
Ударом под дых, перед прыжком через лужу, стала любовная песня о красном шарфе и неглубокой душе. Я мгновенно выключил трек и натянул мятный капюшон кофты на русую чёлку, скрывая от мира поцелуй Кэтти на шеи.
В десяти метрах впереди, напротив запертой двери, я увидел любовную парочку. Они, держась за руки, падали с крыши, целуя друг друга и безразличный асфальт.
Асфальт, всё такой же равнодушный и привыкший к объятьям тысячи подобных людей, становился влажным от крови. Ноги парня переломало в разных местах, а живот девушки превратился в кашу. Губы же, застыли в одном положение, касаясь друг друга в вечном поцелуе. Через пару секунд, для полной красоты момента, парочка неспешно начала обмениваться через поцелуй своими вдребезги разбитыми головами.
Романтика.
Взглянув на соединённые ладони парочки, я наступил на них кроссовками, разрывая любовную мерзость.
Роняя ногами следы, я начал соболезновать нашим предкам. Додумались ведь изменить гены для победы над биологической смертью. Также, спустя век, научились переносить идиотов в базу данных, чтобы я, идиот, если бы и упал с крыши из-за отчаянья погоревших чувств, то через час проснулся новенький.
Вот, поэтому, умереть ради любимой – понты бедных.
Кошмар любви заключается в том, что, даже у самой горячей парочки, после десятка лет любовных полётов, наступает тот миг, когда они неожиданно вспоминают о своём диагнозе – бессмертие.
Эх.
Прыгнуть, если честно, в такие моменты хочется одному и от пожирающей боли.
Прожить вечность с половинкой – вот настоящий подвиг.
С усмешкой, я оглянулся на мёртвую парочку. Для них, наверняка, это были первые прикосновения к смерти. Думали, сто процентов, как это романтично, что поцелуй отпечатался в вечности, и никому в мире не разорвать их замок рук.
Я согласен – жизнь вечна. Это факт. Бесспорный. Но, таким же бесспорным для меня является простая истина – любовь конечна.
– Как же вам, ребят, больно-то от этого будет. Тяжело осознать, лёжа в постельки, что любовь не луч, а отрезок. Отдыхаете, всё хорошо, а потом бзыньк в голове. И всё кажется бессмысленным, глупым. Всему есть конец, а у жизни его нет. Глупо это дети, глупо… Хотя… твою мать… я ведь сам всё ещё верю, что мы с ней навсегда…
Бритвой полоснуло по мозгам.
Красный закат исчезал, пронзая меня лучами яркого, волшебного солнца. Небо, ясное, голубое, разрушало небоскрёбы над головой, осыпая меня стеклянным дождём.
Я замер. Не верил своим глазам. Постоял. Подумал. Вернулся к парочке. Присел. Соединил их ладони в замочек любви, торопливыми движениями включая в линзе воспоминание, где моя рука в руке Кэтти.
Хрупкие снежинки, всегда индивидуальные и непохожие друг на друга, падали на нас, таких же разных и несовместимых, но объединённых одним чувством – любовью.
Мы держались за руки на берегу ледяного озера, утопая в белой сахарной вате. Молочные коктейли вершин гор укрывали частоты наших сердец.
С полным гостеприимством, застывшая водная гладь принимала наши первые мазки кистями на коньках, позволяя рисовать на себе узоры, хоть и детские.
Честно, мы и чувствовали себя детьми. С небывалым озорством, Кэтти и я разгонялись и скользили по льду, громко смеялись, лепили снеговиков, вместе падали и вставали, кидались друг в друга снежками, ловили губами снежинки.
Посреди зимней сказки, Кэтти удалось стать Фрау Холле. Грациозно и легко, она, стройная и подтянутая, носилась по озеру, рисуя, видимых с неба, снежных ангелов. Её кольца на нежно-молочном маникюре стреляли обратно в оранжевый шар, застилая абсолютно чёрными волосами весь мир.
Застелив и меня, Кэтти села ко мне на лёд, уткнувшись щекой в моё плечо. Я терял сознание от аромата её мягкого агата, наблюдая, как она взрывает висящее на горизонте солнце – становясь моим новым светилом.
Тихо-тихо, не мешая волшебной тишине, я прошептал ей просьбу переключиться с “зимний день” на “зимняя ночь”. Мгновенное, в её глазах загорелись миллиарды звёзд.
Мы лежали на льду, застыв в объятьях тет-а-тет со вселенной. Млечный Путь, молоком разбрызгивая небесное полотно, летел в темноту вечности. Космическая лазурь выставляла напоказ звёздные эшелоны, искрами комет проносясь мимо нас.
– Смотри, милаха, – показывал я Кэтти созвездие Персея и звезды Алголь А и В. Эти два космических огонька являлись непостоянными и затмевающими друг друга, неразрывно связанными в вечной борьбе двух противоположностей. – Видишь, как будто мужик какой-то что-то круглое держит?
– Вижу, – прошептала заворожённо она.
– Это созвездие Персея. В нём, соединяясь меж собой в сотни линий прекрасного узора, сто пятьдесят три звезды создают единственно верное послание для всей вселенной.
– Какое же?
– “Я люблю тебя, Кэтти”.
– Ой-ой-ой, – покраснела всегда бледненькая Кэтти. – Ну, ладно, “чмок-чмок” заслужил.
И, действительно, её пышные губы прикоснулись к моей порозовевшей щеке.
– Есть ещё такая штука, – продолжал космическую тему я, – что, некоторые звёзды, в миллиардах лет от нас, уже погасли. Хоть мы и продолжаем видеть их свет, мы любуемся тем, что мертво…
– Пу-пу-пу… – затихла Кэтти, спустя полминуты ответив. – А ведь, если подумать, то такие погасшие звёзды – наши родители. Отдали свои жизни, чтобы мы жили вечно. Остались далёким светом в памяти, все-равно зная, что им суждено потухнуть…
– Да… – ощутил я тяжесть слов Кэтти. – Тяжёлый, наверняка, был выбор: ты или твой ребёнок навсегда во вселенной.
– Дурак ты. Наоборот самый лёгкий.
– А, если бы они знали, как тяжело жить вечно?
– Тебе сейчас тяжело?
Интонация Кэтти, как и всегда, ясно давала понять: здесь ты потеряешь галлон крови от фанатки вампиров, а там тебя хотя бы до смерти заобнимают.
– Нет.
– Вот и не выпендривайся.
Кэтти переместилась ко мне на грудь, продолжая рассматривать лунное сияние, падающее на нас, луноликих.
– Почему перестали книги писать, кистью рисовать, фильмы снимать? Так ведь крас-и-иво-о… Почему бы не запечатлеть как-нибудь? – спросила Кэтти, отражая на своих веснушках сгорающий в атмосфере метеор.
О проекте
О подписке
Другие проекты