Глава 2. Явление анархиста

В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ МИМО участка графини Вронской волею случая проходил некий бородатый и патлатый гражданин несколько маргинального вида, напоминающий бурлака с ненаписанной картины Репина, или разночинца с того же полотна, или попа-расстригу с другой несозданной картины этого неоднозначного живописца. Это был не кто иной, как Архаил Ипатьевич Пореев, местный анархист, похуист и по возможности нудист тридцати трёх лет отроду. Он живёт в Москве в трёхкомнатной квартире с жестоко, на всю голову ебанутой мамкой Далилой, а сюда, на дачу приезжает в подходящие климатические условия отдохнуть душой и телом. Отдых выражается большей частью в поглощении «диксивского» «Жигулёвского» и водки «Гжелка»; также Архаил Ипатьевич частенько практикует псевдомастурбацию (объяснять значение термина принципиально не буду, так что гугланите, если очень интересно). На даче он в основном квазидрочит на постсоветский плакат с изображением молоденькой Памелки Андерсон, где у кинодивы и дивомодели махонькие, ещё до операции, сисюльки. Иногда, после нарочито завышенных доз алкоголя, Памелка оживает, сходит с плаката и помогает Порееву в его нелёгком труде (кулачком, ротиком, а иногда и полноценно). Хуй у него вполне себе стандартный, около 15 см в длину и 4 см в диаметре. По случаю и наитию Архаил Ипатьевич может и выебать кого-нибудь. То мамку-ебанашку, то очкастую карлицу с соседнего участка, а один раз и саму Вронскую оприходовал, да не один раз.

Что ещё можно добавить? Наш анархопохуист любит штудировать творчество различных, большей частью анархистски ориентированных авторов – изучает как художественную литературу, так и нон-фикшн. По обильному убуху и сам творит: пишет начисто упоротые, безупречно шизофренические стихотворения, нисколько не заботясь о размере, содержании, а подчас и о рифме.

Ещё что? Архаил Ипатьевич некоторым образом спортсмен, боец ММА. Правда, не очень успешный – он уделяет куда больше времени синьке, дрочке + чтению, нежели тренировкам. На его счету 13 боёв на профессиональных подмостках, из них 11 поражений и 2 ничьих. Можно упомянуть ещё пару его занятий и предпочтений, но это не пройдёт цензуру, а посему на этом закончим.

Гражданин Пореев, несмотря на прохладную погоду, был облачён лишь в кумачовые бриджи с изображением герба СССР спереди, (на голое тело), и был бос, как босс Толстой. Если бы читатель волею судьбы или случая оказался в этот момент в Купавне, выскочил бы из кустов с АК-47 и навёл дуло на Пореева, то тот, если бы не был в жопу пьян (сейчас он как раз лишь чутка подбухнут, так что прокатило бы), то поднял бы вверх руки, а читатель имел бы все основания удивиться тому, что такой брутальный на первый взгляд мужик бреет подмышки. Более того, если бы второй читатель, случайно оказавшийся в соседних кустах, воспользовавшись тем, что первый читатель держит героя на мушке, осторожно подошёл бы к Порееву и спустил ему кроваво-красные бриджи до колен, то оба читателя убедились бы в том, что сей сермяжный анархист бреет и лобок. И это при том, что у него борода, длинные волосы, шерстистая грудь, ноги, плечи и даже немного спина. Потом бы, наверное, все трое добродушно рассмеялись и пошли бы к Порееву пить водку «Гжелка», три бутылки которой он нёс в непрозрачном целлофановом пакете с логотипом «Дикси», и на исходе второго пузыря начали бы обсуждать, достойно ли перманентному революционеру и посконному нонконформисту брить подмышки и яйца; впрочем, такое развитие событий совсем уж из области социальной фантастики. В реальности же, вместо двух читателей в кустах, Архаил Ипатьевич, проходя с эконом-водкой «Гжелка» мимо участка Вронской, хуем почувствовал необходимость зайти на участок Вронской (сидящих на участке Вронской за столом под пышной выродившейся яблоней Вронской, Райской и Мещрякова с улицы не было видно за домом, построенным на участке Вронской). Открыв калитку и пройдя по заросшей тропинке, он услышал приглушённые голоса и понял, что интуиция в лице хуя (или хуй в лице интуиции), его не обманули.

– Ебите меня семеро! – радушно воскликнул Пореев, увидев троицу под ветвистой кряжистой яблоней. – Кого я вижу!

– Какие люди! – искренне обрадовалась Вронская. – Ты видишь Вронскую, Райскую и примкнувшего к ним Мещрякова, Тибальта Рудольфовича, тебе не знакомого!

– Здоров, хуила анархо-синдикалистская! – ласково промолвила Райская.

– И вам не болеть, пробляди вы ненасытные! – ей в тон отозвался анархо-синдикалистский хуила. – И тебе, ёбарь мушкетёрского толка, мне не знакомый!

– С ёбарем вы глубоко заблудились, любезнейший и благороднейший мсье! – поправил Мещряков, огладив мушкетёрскую, или в стиле Виктора Эммануила, бородку. – Я невинен, как Вассерман, Новодворская и Жанна Д’Арк вместе взятые! И плюс Христиан Андерсен!

– Ну, это ты уж через край хватил, Тибальт Рудольфыч, – усомнилась Аннабела Даниловна. – Я тебе собственноручно отдрачивала и собственноротно отсасывала – пусть и безрезультатно! Очень сомневаюсь, что Андерсону или тем паче Новодворской кто-то подобное изображал!

– Э, Райская, полегче на поворотах! Отсос – это моя прерогатива! – возмутилась Аделаида Викторовна. – Не надо лезть в чужую жопу и тем паче епархию!

– Я его полтора года знаю, а ты впервые видишь, – неопровержимо опровергла Аннабела Даниловна. – Со своей пиздой в чужой гарем не ходят, так что не пизди, Врониха!

– Про пизду и гарем поясни, пожалуйста, Раиха, – не совсем, а точнее, совсем не поняла Вронская. – Я не совсем, а точнее, совсем не поняла.

– Я и сама себя не поняла, – пояснила Райская. – Так что исправь с помощью болта, сиречь забей хуй, Врониха!

– Какой пиздатый у вас диалог, пригожие бляди! – заметил Архаил Ипатьевич. – Меж тем, как я погляжу, вы весело колдырите, а меня и не позвали!

– Как же не звали! – воспрянула Вронская. – Я тебе два письма на мэйл отправила и раз десять на твою кнопочную хуетень звонила!

– Да? Ну тогда ладно, извинения приняты!

– Да ты охуел, дон Похуисто! – восхитилась Вронская.

– Я по жизни такой, тебе ли этого не знать, донна Каренина! Давайте бухать, чо.

– У нас всё началось как невинная игра в рюмочку, – как бы оправдываясь, призналась Вронская. – Но в силу обстоятельств непреодолимой силы действо переросло в тривиальное бухалово.

– Так, я бы попросила! – попросила Райская. – У нас очень даже незаурядное бухалово! С нами вообще не бывает банальных пьянок!

– Пустим по пизде нюансы – пусть они плывут себе дальше, – заинтересовался Пореев. – Но что за обстоятельства непреодолимой силы?

– Один игрок оказался невъебенной имбой, – подмигнула Вронская Порееву зелёным глазом.

– Фу, Аделаида Викторовна, что за вульгарный зуммерский сленг! – фраппировалась Аннабела Даниловна.

– Отчаянные ситуации требуют соответствующего подхода, – подмигнула Вронская Райской голубым глазом.

– Таки не стоит пгогибаться под изменчивый миг, – голосом семидесятидвухлетней житомирской жидовки пгоговогила Гайская, поггозив гетегоглазой кгасотке пальцем, и все таки немножко хихикнули. – Пусть лучше он пгогнётся под нас!

– Но что же я стою, как одинокий хуй в ночи! – спохватился Пореев. – Тащи рюмку и стул, Каренина!

– Сию минуту-с! – почтительно отозвалась Анна Аркадьевна и шустряком притащила из дома табуретку, рюмку + тарелку и вилку. Когда посуда была наполнена алкогольным содержимым, Пореев молниеносно выхватил из-под носа Мещрякова стакан и невозмутимо осушил его.

– Штрафная, – объяснил анархист свой неблаговидный поступок, переведя дух.

Стакан наполнили заново и бухач продолжился в штатном режиме. После пары кругов выпивона Пореев со скромной гордостью сообщил:

– А я, знаете ли, вчера пару убойных стихохов заебошил. Не желаете ли послушать?

– Лепи, что уж там, – великодушно разрешила Вронская.

– Может, кто-то против?.. Не хочу навязываться.

– Анархисте, харэ выёбываться, – заметила Райская. – Тебе не идёт!

– ДА не, если вам не хочется…

– Братан, не крути яйца, – не выдержал и интеллигентный искусствовед, философ + толмач. – Читай уже свои вирши!

– Ну, если и мушкетёрец не против… тогда внемлите!

Анархонудодрочилопохуист встал и продекламировал в духе Андрюхи Унесенского, умеренно жестикулируя:

 
Пизды твоей притворное молчанье,
Меня на понт дешёвый не взяло,
И вскорости привычные лобзанья
Овеяли уставшее чело.
И вскорости пизда твоя молила,
Кричала криком, ором орорала,
И как ветхозаветная Далила
Давила хуй мой…
 

Пиит сделал паузу, застыв с вытянутой, как Ленин, рукой; пауза затянулась.

– Это всё? – с недоумением осведомилась Вронская.

– Нет, – отказался не больше и не меньше, чем поэт. – Дальше ещё пара строф, но я их забыл.

– Оролала – что сие? – спросил Мещряков. – Неологизм?

– Он обычно синий в сиську пишет, – ответила за творца Вронская. – Поэтому лепит такого горбатого, что самый горбатый из самых горбатых позавидует такой завидной горбатости. Так что не ищи в его стихахах смысла или чего-нибудь ещё.

– Не обычно, а исключительно. Трезвым меня вдохновение не посещает, – возразил Пореев. – Но вообще странно, я помню все свои стихихи наизусть, хоть они и записаны рукой на бумаге для потомков. Но ладно, вот ещё одно…

Нудопохуистодрочилоанархист прочитал в стиле Женьки Евтуха:

 
Ты как Шаронка в первом «Основном инстинкте»
Пиздой слегка небритой мне светила
И как библейская Далила…
 

Мейстерзингер нашего времени застыл с запрокинутой головой, как солевой нарк.

– Опять забыл? – догадалась Вронская.

– Ага, – подтвердил Пореев. – Первый раз со мной такая хуйня!

– Опять забыл и опять про Далилу с пиздой! – возмутилась Райская. – Пизда какая-то!

– Это у меня Ночь Пизды была. Я свирепо квасил и размышлял над метафизической природой Пизды.

– Это интересно, – заинтересовался Мещряков. – Мне, как дипломированному философу, было бы крайне любопытно углубиться в этот дискурс. А почему такое внимание к филистимлянской потаскушке?

– Это я библию наугад открыл и попал на кусок с Самсоном. Ну и бессознательно использовал.

– Охуеть! – охуела Вронская. – Идейный анархист читает пятикнижие, кто бы подумал!

– Ну, «читает» это слишком громко сказано, – застеснялся Пореев. – Так, просмотрел.

Вронская напела:

 
Самсон и Далила, сюжет этой песни твоя подсказала гитара.
Самсон и Далила – они, если честно, не пара, не пара, не пара.
Самсон и Далила – они, если честно, не пара, не пара, не пара!
 

Последовали умеренные аплодисменты.

– А как насчёт фрейдистских аллюзий? – вклеила Вронская и пояснила для незнающих: – Его припизднутую мамку зовут Далилой.

– Не, мамку давно не ёб. Ей 53 уже, и вообще. Так что Фрейд дрочит в гробу не про меня, – открестился Пореев. – Ладно, последняя попытка.

 
Твоя пизда, глубокая как парус,
Достойная и знатная того,
Чтобы тебе лизали анус,
А не совали под ребро перо…
 

И снова пауза, на сей раз уже ожидаемая. Когда стало понятно, что продолжения не последует, Райская сказала:

– Кому там Добролюбов сказал: «Знаете ли вы, что вы поэт, и поэт истинный?» Так знай, Пореев, кому бы он это ни сказал, но точно не тебе!

– Это сказал Белинский про молодого Некрасова, – сказал искусствовед с мушкетёрской бородкой. – Но насчёт прослушанных кусков соглашусь: беспросветно-бездарная хуетень! Пиздотень даже.

– Э, шевалье, полегче на виражах! – обиделся непризнанный гений. – Я, между прочим, не только поэт, но и профессиональный боец, могу и въебать невзначай!

– А меня Райская в обиду не даст! – возомнил Мещряков. – Так что не пизди, нигилист!

– Не дам! – засвидетельствовала Райская, встала со стула и нанесла сидящему анархисту удар ногой в голову с разворота.

– Ты совсем ебанулась?! – не понял Пореев, чудом среагировав и пригнув волосатую башку, тем самым избежав изрядной пиздюлины – может быть сотрясения мозга или сломанной челюсти, а возможно и того + другого.

– Это реванш за мой фингал на День оргазма! – Райская занесла ногу для нового удара.

– Какого ху… – Пореев вскочил с табуретки, не успев закончить. – Реванш уже был! – напомнил он, заблокировав предплечьем маваши-гэри от Райской. – Ты мне тогда же глаз локтем подбила!

– Этого мало! – мстительно воскликнула Райская, пританцовывая перед неожиданным соперником Мухаммедом Али.

– Только-только-только-только этого мало!.. – напела Вронская голосом Софки и захлопала в зелёные ладоши: – Ура! Пизделка!

Пореев попытался нанести уширо-маваши-гэри, но неловко упал, впрочем, тут же вскочив. Завязалась драка, продолжавшаяся не больше раунда и завершившаяся без гематом, ушибов, ссадин и прочих телесных повреждений – ни один удар не достиг цели. Бойцы по-восточному поклонились друг другу, по-европейски пожали руки и вернулись за стол.

– Вот видите, товарищ Анархист, со мной лучше не связываться! – Тибальт Рудольфович обрёл прежний интеллигентный образ, а Архаил Ипатьевич кинул на него короткий, но тяжёлый и недружелюбный взгляд.

Как водится, ёбнули.

– Ты им лучше про Диогена прочитай. Или оду женской дрочке, – предложила Аделаида Викторовна. – Ну или где «нервно билась и вертелась на хую».

– «Нервно билОсь и вертелОсь на хую», – поправил автор. – Что ж, это можно.

 
Диоген, доставая рукою мозолистой
То, что не принято всем показывать,
Знал, что является истиной,
Что не нужно никому доказывать.
И кончал он, ругаясь забористо,
И даже немного воинственно —
Ведь знал, что действительно истинно.
 

– Ну, это с пивком потянет, – сказала Аннабела Даниловна и глотнула тёмного «Крушовице».

– Согласен. Что-то в духе акмеистов, – сказал Тибальт Рудольфович и хватанул полстакана нагревшегося «Волхва».

– Не пизди, акмеистами тут и не пахнет! Вполне оригинальное произведение, – сказала Аделаида Викторовна и схрямала ролл «Закат Японии», предварительно макнув его в соевый соус. – Давай про мамашку-ебанашку теперь.

– Стихохотворение основано на реальных событиях и посвящено моей серьёзно ебанутой сексуально-фрустрированной матери-колдырихе, с которой у меня по беспечной неосторожности случились любострастные действия ебательного характера, – сообщил Архаил Ипатьевич.

 
О душ!..
Соперник мой бездушный,
Бесстрастный ёбарь неустанный
Своей струёю безыскусно
Ласкающий клитор её странный…
И ты ей муж…
Её герой, её сожитель терпеливый,
Владетель дум её заветных,
Её любовник нежный, кропотливый,
Король желаний, взгляду неприметных.
Она дрожащими руками, лишь слегка краснея,
Снимает распылитель твой…
Так вот она, для женщин панацея:
Забыться страстно-трепетной струёй!..
А ты? О клитор, о amor veneris,
Ты, маленький пройдоха средь пройдох!
Мои ни пальцы, ни язык, ни пенис
Из уст её не могут вырвать «Ох»…
И оживить тебя бессильны
Все действия, все речи, все мольбы,
Лишь под струёю светлопенной, сильной
Ты восстаёшь, как будто для стрельбы…
О да! Не для таких баталий
Мужской устроен организм.
Вот тайна женских гениталий:
Живи и славься, женский онанизм!
 

– Неплохо, – сказала Аннабела Даниловна.

– Поддерживаю, – сказал Тибальт Рудольфович.

– Лучшее психохотворение автора, на мой взгляд, – сказала Аделаида Викторовна. – Ну, а теперь «нервно билась и вертелась на хую».

– «Нервно билОсь и вертелОсь на хую», – сказал Архаил Ипатьевич.

– Отъебись, – сказала Аделаида Викторовна.

– Отъёбся, – сказал Архаил Ипатьевич.

– Правильно – отъебался, – сказала Аделаида Викторовна.

– Отъебись, – сказал Архаил Ипатьевич.

– Отъеблась, – сказала Аделаида Викторовна.

– Правильно – отъебалась, – сказала Аннабела Даниловна.

– Отъебись, – сказала Аделаида Викторовна.

– Вы заебали, – сказал Тибальт Рудольфович. – Дайте автору слово!

Автору дали слово:

 
Потрясая хуем на рассвете
В сторону восточной стороны,
Чувствовал себя единственным на свете,
Анархистом и любовником страны.

И готов он был неоднократно,
Хуем потрясая и крича
О мечте, ушла что безвозвратно,
И которую проёб он сгоряча.

Но ещё лелея и надеясь
Не сдавался в неге страсти он.
О любви и Родине радея,
Издавая жуткий, страшный стон.

Вынул из себя он беспардонно
И вложил в холодную струю
То, что в душе его измученно-бездонной
Нервно билось и вертелось на хую!
 

– Редкостная пропиздохуёвина, но что-то в этом есть, какая-то одухотворённость, – сказала Аннабела Даниловна.

– Соглашусь, – сказал Тибальт Рудольфович. – Но в сторону восточной стороны – это ни в какую жопу не лезет!

– Как дипломированный филолог – поддерживаю дипломированного искусствоведа. Это не залезет даже ни в какую пизду, – сказала Аделаида Викторовна. – Но он художник, он так видит и править наотрез отказывается.

Она встала и истерично продекламировала Белкой Ахмуддулиной:

– Нервно билась и вертелась на хую!..

Меж тем значительно похолодало.

– Меж тем значительно похолодало, – озвучила эту данность Аннабела Райская. – Не перебазироваться ли нам в дом, господа?

– Счастливая мысль! – поёжился Архаил Пореев, пребывая лишь в единых бриджах на голые бритые яйца.

– В доме немногим теплее, – дезавуировала Аделаида Вронская. – А печку топить – это два часа минимум кочегариться будет. К тому же у меня дров с гулькин хуй.

– Поехали ко мне, хули! – поставила на голосование Аннабела Райская. – У меня в Райском регулируемое газовое отопление!

Проголосовали единогласно «за».

Пока Пореев ходил к себе за манатками, было вызвано Хуяндекс-такси, прибывшее как раз к возвращению анархиста. Из машины телефонировали своим постоянным сооргийцам-собутыльникам Л.Д. Братиславову + Э.П. Шандурину – оба обещались быть, но без конкретики.

Поместье было унаследовано Аннабелой Даниловной от бабушки по материнской линии. При жизни бабки Александры имение состояло из пахотных земель, фруктовых и овощных садов, двухэтажного каменного дома + небольшой козлиной фермы, где юная Белочка каждое лето имела удовольствие любоваться длинными тонкими молочно-розовыми киеподобными хуйцами авантажных племенных козлов. Когда бабулька почила в бозе, и внучка вступила в наследство, козлиная ферма и часть земель оказались проданы, а на вырученные средства произвелась перестройка и переоснастка дома, который теперь стал похож на классическую дворянскую усадьбу с колоннами и портиком с надписью Ergo bibamus!

Поездка в Хуяндексе почему-то так утомила бабцов, мужичонку + мальца, что по приезде в Райское все (кроме алкоустойчивого девственника) по фасту накидались и даже не замутили всенепременную в этой компании оргию (Вронская, впрочем, вздрочнула перед сном, но кончить почему-то не смогла).

Когда все разошлись по спальням, спиртоневосприимчивый интеллектуал Мещряков почал бутылку импортозамещённого вискаря «Ванька-ходок» и сибаритски устроился на уветливом мягком диване в углу гостиной с томиком современного классика Виктора Билевина. Книга была из серии социальной фантастики, «про банки» – Мэтр, по непроверенным слухам пребывающий ныне на одном из многочисленных таиландских островов, по непроверенным слухам заключил с ведущим российским издательством договор, согласно которому обязан лепить по два <халтурных> романа в год; ну да Бог ему судья, или кому он там поклоняется – но уж точно не нам судить живых классиков.