13 декабря 1983 г. Утро.

Я проснулась очень рано, ещё до того, как девочки начали шевелиться в своих кроватях. Комната утопала в бледном утреннем свете, а за окном медленно таял туман. Я подняла голову и посмотрела на маленький календарь, прикреплённый к стене у кровати. 13 декабря. Я взяла карандаш и вычеркнула эту дату. Секунда — и тонкая линия перечеркнула ещё один день моей жизни. Когда я пробежала глазами по остальным — 3, 5, 8, 10 — сердце сжалось, а зубы сами собой сомкнулись от внутреннего напряжения. Осталась ровно неделя. Ровно семь дней, прежде чем всё закончится.

Странно, но в последние дни стало легче. Галлюцинации исчезли, и голоса больше не мерещились. Я слышала их раньше — в коридорах, в аудиториях, даже в библиотеке, между страницами старых книг, — но теперь они замолкли. Совет профессора Миллера, кажется, действительно помог. Он настоял, чтобы я перестала есть еду из столовой, и я послушалась. Я начала носить с собой своё — яблоки, хлеб, иногда орехи — и уже через несколько дней будто вышла из тумана, в котором блуждала последние недели.

Вообще, мне повезло, что я нашла людей, которые понимали, через что я прохожу. Точнее — они нашли меня. Профессор Миллер был первым. Это случилось две недели назад, после лекции по метафизике. Когда студенты разошлись, он закрыл дверь и сел напротив меня. В тот момент я испугалась — не того, что он скажет, а того, что может сделать. В голове промелькнули картины: как он встаёт, достаёт нож, как на обложке какого-нибудь романа, что читала Джиневра постоянно, или просто оборачивает меня тенью и заставляет молчать навсегда. Но он не сделал ничего из этого. Он просто посмотрел на меня спокойно и сказал: «Клэр, ты должна знать правду».

И я узнала. Правда оказалась хуже любой лжи, в которую я когда-либо верила. Всё, что я любила — университет, кампус, привычные голоса и лица — оказалось насквозь гнилым. «Хиллкрест», этот храм красоты и разума, с его колоннами, библиотеками и гордой историей, стоял на костях тех, кто когда-то верил в него так же, как я. Миллер рассказал мне о культе. «Белая правда» — вот как они себя называли.

Раньше я слышала об этом — от старшекурсников, от сторожа у западного крыла, от девочек из младших курсов, которые пугали друг друга историями о маньяке в лесу. Мы смеялись, обсуждали, кто бы выжил, и я, конечно, шутила, что у меня больше всех шансов. Но это не были байки. Культ действительно существовал. Только не в чьих-то сказках — а здесь, в стенах университета, среди нас.

Их вера была искажена до безумия. Они считали, что, убивая самых талантливых, красивых и одарённых студентов, они жертвуют свет во имя величия «Хиллкреста». Что университет живёт за счёт этих жертв, впитывает их кровь, их энергию, их блеск. Чем больше невинных погибнет — тем выше слава и богатство кампуса. Миллер сказал, что это длится десятилетиями, что каждая эпоха имела свои ритуалы, свои оправдания, свои имена для одного и того же зла.

Я слушала его, и у меня холодело внутри. Хотелось смеяться, отрицать, кричать, но я знала — он не лгал. Он показал мне документы, старые газетные вырезки, отчёты, которые почему-то никогда не попадали в архив. Там были имена — девушки, исчезнувшие без следа, фотографии, статьи с одинаковыми фразами: «несчастный случай», «неосторожность», «утонула в озере». Только теперь я понимала, что никто из них не утонул, или сорвался со склона или что там ещё могло произойти. Их убили.

Из-за всех этих мыслей и новой информации мне начал сниться один и тот же сон — три ночи подряд, как по расписанию. Он был таким же отчётливым, как сама жизнь. Я стояла у пруда, того самого, где мы с девочками проводили вечера в начале июня, когда солнце садилось медленно, а воздух пах сиренью и настоявшейся водой. Тогда я выцарапала на дереве наши инициалы, уверенная, что это место — наше тайное убежище, кусочек вечности. Мне всегда казалось, что там есть что-то магическое, почти священное, будто само озеро слушает и хранит наши тайны.

Во сне всё выглядело точно так же — только тише. Воздух стоял неподвижный, как в ожидании грозы. Вода была тёмной, но не чёрной — скорее, как ртуть, где отражения двигались чуть быстрее, чем сами вещи. Я стояла на берегу, смотрела вниз и видела своё лицо. Оно улыбалось. Сначала мягко, потом губы начали дрожать, и вдруг изо рта потекла густая кровь, тянувшаяся как чернила Я пыталась закричать, но звук не выходил. Отражение продолжало улыбаться — теперь уже не моё, чужое, как будто кто-то подменил меня. И в тот момент, когда кровь дошла до моих ног, я всегда просыпалась. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем, не понимая — спала ли я вообще.

Поначалу я думала, что это последствия. Что галлюциногены, которыми меня кормили, всё ещё не выветрились из крови. Возможно, остаточные токсины влияли на восприятие, и мозг просто не отличал сон от яви. Но чем больше я пыталась объяснить всё логикой, тем меньше её находила. Иногда мне кажется, что логика — это просто вежливый способ назвать страх.

Теперь я уже не была уверена, где проходит граница между сном и реальностью, между мной и моим отражением. Может быть, я уже давно умерла, а всё остальное — продолжение сна. Может, «Хиллкрест» — это тоже отражение, которое улыбается, пока мы не начинаем тонуть.

Сегодня, кстати, сна не было. И я не знаю, радоваться этому или бояться ещё сильнее.

***

Мы с девочками решили сходить в лес. Точнее, это была моя идея. Мне нужно было проверить нашу «штаб-квартиру» - заброшенную мастерскую за холмом. Когда-то там проводились занятия труда для мальчиков, а теперь я знала, что именно там Миллер и остальные хранили все файлы о «Белой правде». В университете запрещено говорить об этом вслух — как выяснилось, культисты поставили прослушку почти в каждом помещении. Они слушают всё: лекции, разговоры, даже дыхание в коридорах. Иногда мне кажется, что даже стены дышат вместе с ними.

Поэтому я стала осторожнее. Я снова надела свою маску — безупречную, тихую, благоразумную Клэр Ланкастер. Девочку, которая ничего не знает, ничего не подозревает и просто пугается странных записок.

Пусть думают, что я их жертва. Пусть думают, что они управляют мной.

Мы пришли в лес, туда, где холм спускается к замёрзшему ручью. Я помню, как этот склон ещё осенью был усыпан красными листьями, а теперь — сплошной снег, хрустящий и чистый. Джинни притащила старые санки из подсобки, а Одри смеясь поклялась, что они сломаются на первом же повороте. Рони, как всегда, несла в рюкзаке термос с какао и плед, хотя никто не просил.

Я не помню, когда в последний раз смеялась так сильно. Мы катались с холма, визжали, падали, кидались снегом, и мне казалось, что весь этот холодный воздух в груди — живой. Щёки горели, пальцы замерзали, но я не чувствовала холода. Я смотрела на них — на их лица, на волосы, выбившиеся из-под шапок, на улыбки, которые ничего не скрывали, — и понимала, что это мои последние настоящие дни. Всё, что я могла сделать — впитать их в себя, запомнить, сохранить.

Они были такими настоящими, такими чистыми.

Джинни кричала от восторга, когда мы съезжали вниз, и сразу поднималась обратно, не давая отдышаться. Одри каталась осторожно, но каждый раз смеялась так заразительно, что мы не могли остановиться. А Рони постоянно падала, проклиная свой шарф, и всё равно не сдавалась. Я стояла немного выше, на самом верху холма, смотрела вниз — на них, на солнце, на снег — и чувствовала, что всё не зря.

Мне было хорошо.

Я думала, что если это и есть мои последние дни, то пусть они будут такими — простыми, шумными, с запахом какао и звоном смеха, разлетающимся по ветвям. Я стояла там, дышала полной грудью и радовалась, что у меня есть они. Мои девочки. Моя жизнь, такая, какой я всегда хотела её помнить.

Мы продержались на улице не больше часа. Снег усилился, пальцы не слушались, щеки горели от ветра. Джинни первой сдалась — у неё посинели губы, и она, смеясь, закуталась в шарф. Одри пыталась притворяться, что всё нормально, но я видела, как она дрожит. Тогда я сказала, что поблизости есть место, где можно немного согреться.

Рони сразу оживилась — достала свой плед и термос с какао, которые тащила весь день, и сказала, что теперь-то они точно пригодятся. Мы пошли по тропинке между деревьями, с санками в руках, смеясь и сбивая снег с веток. Дорога к мастерской всегда казалась длинной, но в тот день она пролетела быстро. Наверное, потому что всем было весело. Даже мне.

Мастерская стояла чуть в стороне от основного пути, между двух елей. Старое здание из серого кирпича, с узким окном под самой крышей и деревянной дверью, покосившейся от времени. Никому не было до него дела, и это устраивало меня.

Внутри пахло сыростью и пылью, но там было тихо. На полу лежали доски, несколько мольбертов стояли у стены, а посередине — камин, в котором давно никто ничего не разжигал. Я села у печки, притянула к себе рюкзак и сказала, что попробую её растопить. Девочки расселись вокруг: Рони разливала какао, Джинни укуталась в плед, а Одри что-то писала на запотевшем окне.

Я наклонилась к полу, открыла решётку и полезла рукой за печку — туда, где знала, что есть небольшая ниша между кирпичами. Миллер говорил, что это место безопасно, и там можно хранить копии документов. Бумаги были в плотном конверте, завернутом в ткань. Я достала его осторожно, стараясь не привлекать внимания. Девочки обсуждали, кто падал с санок чаще всех. Их голоса звучали так естественно, что на секунду я почти забыла, зачем пришла.

Я спрятала конверт в рюкзак и вернулась к камину. Сделала вид, что раздуваю угли, хотя внутри всё дрожало. Девочки всё ещё смеялись, Рони передавала мне термос, и всё казалось нормальным.

Я тогда подумала, что, может быть, это и есть настоящее счастье — когда никто не знает, что ты делаешь, но ты всё равно рядом с теми, кого любишь.

Настолько же тяжело было бы всё это отпустить. Пока девочки обсуждали планы на Рождество, я молчала и думала о другом. Представляла, как это будет — когда они узнают, что меня больше нет. Что я мертва. Будут ли они плакать? Придут ли на мои похороны? Что скажет Рони, а как отреагирует Одри? Будет ли Джинни держать себя в руках, как обычно, или расплачется? Я не знала. И не хотела думать, что всё это когда-то станет реальностью. Но мысли лезли сами.

Больше всего я думала о папе. О том, как он останется один. После мамы прошло всего два года, и я до сих пор помнила, как он сидел у окна, не двигаясь, часами. Сначала жена, теперь дочь… иногда я пыталась убедить себя, что всё можно изменить, что Миллер и его команда что-то придумают, найдут способ спасти меня, остановить этот культ, но с каждым днём надежды становилось меньше. Осталась неделя, а он перестал со мной говорить. Каждый раз, когда я заходила в его кабинет, он выглядел растерянным, торопливо закрывал папки и начинал говорить с Оливией. Я даже не знаю её фамилии.

Тогда я решила всё проверить сама. Открыть его архив, посмотреть, что он прячет, найти хоть что-то, что может помочь. Я верила, что там будут доказательства, что я смогу понять, кто стоит за «Белой правдой». Но всё, что я увидела, — фотографии. Директора, несколько членов администрации, какие-то студенты, чьи имена мне ничего не сказали. Из знакомых лиц — только нынешний директор, девчонка с курса старше и пара преподавателей. Неужели они все замешаны в этом?

Я думала пойти в полицию, но сразу поняла — мне никто не поверит. Для них я просто студентка, которой показалось. Скажут, что это чья-то шутка, глупые игры завистников. Я даже подумала на Джемму МакГинес — она вечно ищет способ унизить меня. С её стороны я бы не удивилась таким выходкам. Я её, честно, ненавидела.

А потом поймала себя на мысли, что могу заподозрить даже Джинни. Не потому что не доверяю, а потому что она… всегда была рядом, всегда хотела быть лучше. Иногда я видела, как она смотрит на меня на собраниях совета, и понимала, что она могла бы занять моё место. И, если быть честной, я не была бы против. Когда всё закончится, пусть лучше она станет новой Клэр Ланкастер, чем кто-то, кто не справится. Но теперь меня тревожила другая мысль — а вдруг, когда меня не станет, всё переключится на неё? Я не подумала об этом раньше, и от этого стало страшно.

Поздним вечером, когда девочки уснули, я осталась одна. В комнате было тихо, слышно только, как за окном потрескивает ветер. Я посмотрела на часы — было уже за полночь. Осторожно поднялась с кровати, пол скрипнул, и я тихо выдохнула, чтобы не разбудить никого. На ощупь нашла пальто, сумку и вышла из комнаты.

Мне нужно было встретиться со своим медвежонком. Мы договорились у пруда — нашего места. Когда-то оно принадлежало нам всем: мне, Рони, Джинни и Одри. Теперь — только ему и мне. Так было проще.

Я шла по тропе, вдыхая холодный воздух, и вспоминала, как всё началось. Не сказка, не судьба, а просто совпадение. Я ходила на репетиции Black Hearts, чтобы послушать Веронику. Она тогда буквально жила сценой: визжала в микрофон, сбивала каблуками ритм, спорила с парнями о каждом аккорде. Я сидела в первых рядах, хлопала громче всех, носила им лимонад в стеклянных бутылках. Все думали, что я пришла поддержать подругу. А я смотрела не на Рони.

Он стоял у края сцены, возился с усилителем, подкручивал звук, опускал голову, когда ловил мой взгляд. Ничего особенного — просто парень с гитарой. Но я не могла отвести глаз. В тот вечер он улыбнулся, и я поняла, что пропала.

Я старалась не показывать. Особенно перед Вероникой. Она и сама была влюблена в него — это чувствовалось по тому, как она менялась, когда он был рядом. Её голос становился мягче, движения — осторожнее. Я видела, и мне было стыдно. Честно. Каждый раз, когда он задерживал на мне взгляд, я чувствовала, как кровь приливает к лицу, и отворачивалась. Я не могла выдать себя. Если бы Рони узнала… нет, я не выдержала бы её взгляда.

Иногда я думала о Швейцарии.

Там я была другой — дерзкой, свободной, опьяневшей от жизни и всего, что в ней предлагалось. Мы с Лорой пили всё подряд: бренди, ром, иногда даже те дурацкие шоты, что горят синим пламенем. Мы таскались по клубам, танцевали, цепляли парней, просто чтобы не скучать. Тогда мне казалось, что я проживаю сто жизней за ночь. Там я не боялась быть плохой. Но вернувшись в «Хиллкрест», я снова стала “идеальной Клэр Ланкастер”.

С ним всё было иначе. Не вино, не адреналин, не игра. Просто тепло, уверенность, покой. С ним я забывала о культе, о записях, о страхе. О том, что через неделю всё закончится.