Цитаты из книг автора «Даниил Гранин»

Постепенно все соединились против Швеции, на самом же деле против Карла. Сам же король вдруг отправился завоевывать Норвегию. Несмотря на сильные морозы, он спал на воздухе, прикрытый плащом, подавая пример солдатам. Его убило наповал перед траншеей, в декабре 1718 года, и военный инженер, который был рядом с ним, сказал холодно: «Пьеса окончена, пошли ужинать»

Он говорил: глина, из которой был сделан Адам, ни боярская, ни китайская…

В 1723 году ночью в столице зазвучал набат. Звонили с нескольких колоколен. Люди думали, что пожар, помчались туда, где виднелось высокое пламя. Там перепуганных, наспех одетых горожан хохотом встречали солдаты. «С первым апреля!» – громко возглашал царь, это он верховодил у костра.

Мы рабы без цепей и надсмотрщиков.

Посреди ночи он проснулся, встал, прошёлся босиком по ковру, встал у окна. В чёрном небе висела надкусанная жёлтая луна, внизу шумел бессонный город, вспыхивала реклама. Безостановочный шелест машин был как звук уходящей жизни, спит он или не спит, жизнь убывает. Вопрос о том, на что её тратить. Он работает, чего-то добивается, больше энергии, ещё больше, миллионы киловатт-часов, выключатели, включатели… Думать не хотелось, спать не хотелось, настроение было пакостное. Он знал отчего, но винил излишек пива и этот постылый гостиничный номер, недочитанные бумаги на столе, таблицы – всю эту деловую мутотень.

Вы знаете, если положительное число умножить всего лишь на минус единицу, то число станет отрицательным, любое число. Мефистофель – это минус единица.

Только что с Риббентропом целовались взасос, теперь вдруг требуют: смерть немецким оккупантам! То Черчилль сволочь, буржуй, вместе с Гитлером, то мы против англичан, теперь вдруг они наши союзники. Разве при такой неразберихе можно по-настоящему воевать? Нам ненависть нужна! Идея нужна!

когда водки мало, когда ее совсем мало, когда ее надо не глотать, а впитывать.

Генеалогия не позволяет никому чваниться своими предками. Если были великие, то были и ничтожества, подонки.

Он, граф Толстой, можно сказать, «навеки запятнал себя графским достоинством». Пользуясь случаем, выпросил себе еще поместье на Яузе и двор в Петербурге.