ДИСКЛЕЙМЕР: _{ДАННАЯ КНИГА ЯВЛЯЕТСЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ ПРОИЗВЕДЕНИЕМ, НЕ ПРОПАГАНДИРУЕТ И НЕ ПРИЗЫВАЕТ К УПОТРЕБЛЕНИЮ НАРКОТИКОВ, АЛКОГОЛЯ И СИГАРЕТ. КНИГА СОДЕРЖИТ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ОПИСАНИЯ ПРОТИВОПРАВНЫХ ДЕЙСТВИЙ, НО ТАКИЕ ОПИСАНИЯ ЯВЛЯЮТСЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ, ОБРАЗНЫМ, И ТВОРЧЕСКИМ ЗАМЫСЛОМ, НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ПРИЗЫВОМ К СОВЕРШЕНИЮ ЗАПРЕЩЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ. АВТОР ОСУЖДАЕТ УПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИКОВ, АЛКОГОЛЯ И СИГАРЕТ. ПОЖАЛУЙСТА, ОБРАТИТЕСЬ К ВРАЧУ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПОМОЩИ И БОРЬБЫ С ЗАВИСИМОСТЬЮ.}

© Даниил Авдеев, 2026

ISBN 978-5-0069-7319-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1.Возвращение

От инвалида разило протухшим потом и мочой. Бедняга сидел на лавочке в осеннем парке, скрючившись и хныкая. Лицо в гнойных чирьях — живого места нет. Жировой горб на спине стянул на себя всю куртку, и её было невозможно застегнуть. Инвалида страшно искорёжил недуг. Впалая грудь; пузо, свесившееся через джинсы; левой руки нет по локоть — культя торчала из завёрнутого рукава, как бы напоказ, ради новой милостыни; пальцы на правой ладони были настолько корявы, что едва смогли удержать пятитысячную купюру, просунутую сжалившимся над калекой Константином.

Уродец взглянул на Константина. Глаз его был покрыт бельмом, но калека ещё не ослеп окончательно, если уж удивился щедрой подачке. Шмыгнул соплями, проглотив их, да шепеляво поблагодарил. Костя же замер. Он поражался, насколько кошмарные уродства существуют в этом ужасном мире. И думал про себя, что культя на левой руке калеки не похожа на обрубок ранения. Но так же было не похоже, что этот человек родился таким. Такое чувство, будто бедняга лишился руки в ходе некой страшной болезни, ибо рука его раньше явно была хорошо сформирована, но при этом на культе не имелось характерной полоски кожи, оставляемой медиками после ампутации для того, чтобы накинуть её на кость и зашить…

Костя с усилием вырвал себя из этих дурацких размышлений — они тянули его обратно. Туда.

Он пожелал бедняге удачи, поднял с земли тяжёлые сумки и продолжил путь. Инвалид же что-то вякнул вслед. Кажется, он посоветовал быть осторожнее: не поддаваться соблазнам, как бы те не заманивали. Иначе, мол, можно сделаться таким же.

Точно, подумал Костя, может этот бедняга — бывший наркоман? Вот его и согнуло так, вот он и сгнил…

Городок посерел ещё сильней: лохматые трубы теплотрасс, старые дороги с выбоинами в асфальте, серые пятиэтажки с умирающими дворами, и двухэтажные деревянные дома-бараки, полные тараканов и алкашей… Костя последний раз был в родном Каменске очень давно, и почти ничего не изменилось с тех пор. Он только что приехал на электричке, спустя несколько дней в пути. Дело едва перевалило за полдень, а значит дома ещё никого не было: сестра в школе, а младший брат — на работе. Свои же ключи от родительского дома Константин давно потерял.

Хотел сесть на автобус. Даже шагнул в раскрывшиеся двери. Но увидел большую толпу внутри. Передумал, отшагнул. Лучше уж пешком. Хорошо, что городок небольшой — на тысяч сорок всего, но и пешком идти оказалось тоже неспокойно. Тихо как-то, настораживающе. Будто вот-вот что-нибудь случится. Держал одну из сумок открытой — не то, чтобы на всякий случай, но ради внутреннего умиротворения.

До кладбища на окраине города он добрался быстро.

Куда больше времени ушло на поиск могилы. Пришлось много бродить по тропинкам, вглядываясь в надписи на надгробиях. Искал относительно недавние. И нашёл, тяжело вздохнув и внутренне сжавшись.

Вот она. Мама. Глядит из фотографии прямо на него с немым вопросом. Костя не мог присутствовать на похоронах, о чём теперь жалел. Он любил свою мать, пусть иногда даже на звонки не отвечал. И сам звонил редко. Её рыдания в трубку — это откровенно дерьмовая затея; рыдания и причитания лишь попусту резали душу, когда он и без того находился постоянно на пределе своих возможностей. О тяжёлой болезни Костя узнал уже после её смерти, когда брат прислал сообщение — то были попросту невыносимые дни, Костя едва ли не сошёл с ума от чувства вины. Тогда вообще многое на него навалилось, многое рухнуло и обратилось в пепел. Как назло — проблемы редко приходят одни.

Мать умерла от стремительно развивавшегося рака — видать, от переизбытка стресса и несчастий. Всё-таки, из семьи ушёл отец. Исчез, пропал. Куда и зачем ушёл? Константин задавался тем же вопросом многие месяцы. Семью снедали беды, одна за другой, будто что-то незримое пыталось всех их доконать.

— Прости, мам, — сказал Костя через полчаса этой тоскливой встречи. Он взвалил на плечи тяжёлый рюкзак, поднял с земли плотно набитые сумки и зашагал по дороге на выход. К родному дому.

***

Костя шагал по знакомым улицам, и на душе его становилось немного теплей. Каждый двор, каждый переулок — отдельное воспоминание. Тут были и друзья, и первая любовь, и драки на районе. И мистические походы с ночёвкой на лесистую гору за городским водохранилищем. И спуски в глубокие заброшенные карьеры в пригороде на севере. И прятки с догонялками от злобных сторожей на горно-обогатительном комбинате. Счастливое детство. Школьные годы он провёл здесь.

Столько всего было в прошлом — это даже не умещалось в голове. Будто всё это — некогда просмотренный в кинотеатре фильм, а вовсе не его собственная жизнь. Теперь же глаза изменились — вместе с миром, который они в себе отражали.

И вот, спустя годы, Костя вновь стоит перед родным подъездом. Перед родной пятиэтажкой, серой, незыблемой и исписанной граффити-рекламой местной наркоты.

Набрал домофон — никто не ответил. Ожидаемо. Недолго протоптался у подъезда — встретились соседи, которые с удивлением узнали его. Перекинулись дежурными фразочками. Запустили в подъезд «чтоб не мёрз» и позвали к себе на чай, но Костя отказался — ему не хотелось навязываться, да вести более глубокие разговоры, чем «как дела, где был? Ну и как там?». Костя расположился на межэтажке напротив квартиры, уселся на подоконник, внимательно осматривая осенний двор, усеянный высокими золотыми деревьями, словно настоящий лес. Деревья эти росли, кажется, ещё в середине прошлого века, когда сюда только пришли советские люди, обнаружившие залежи полезных ископаемых.

Тёмный двор, тенистый. В нём легко скрыться, затаиться, легко быть не увиденным. Особенно, если расположиться на детской площадке, в самом центре этого «леса». Ржавые качели поскрипывали на ветру. И как же родители смели отпускать своих детей во двор, если не могли увидеть их из окон своих домов, стоящих по периметру?

Было неспокойно сидеть у окна почти во весь рост, но Костя себя пересиливал, отбрасывая дурацкое и никчёмное наваждение. Правда, спешно слезал с подоконника, едва видел блики в окнах противоположных пятиэтажек — всё это от солнца, но тут уж ничего не поделать, ноги сами несут за ближайший угол.

Не любил он сидеть в тишине. И ждать в одиночестве. Будто сейчас что-то произойдёт. Нехорошие мысли лезли в голову: а что, если они не вернутся? А что, если они тоже — умерли? Или исчезли?

Бред, конечно. Они же переписывались совсем недавно.

Костя пил горячий чай из термоса, чтобы согреться; а по двору беззаботно сновали прохожие. Такие беспечные. Счастливые. Через некоторое время он различил среди них сестрёнку. Уже взрослая — на голову выше, чем когда он видел её в прошлый раз! Ксюша быстрым шагом зашла в подъезд, увлечённая своими мыслями. Поднялась по ступенькам. И замерла, обомлела, увидав Костю на межэтажке.

— Ну, дурында, чего встала? Сюда иди! — усмехнулся Костя.

Повзрослевшая сестра заскулила и бросилась навстречу, в объятия, повисла на шее. Расплакалась.

— Вернулся… — пищала она, не веря своим глазам. — Вернулся!…

— Ну конечно! — смеялся он, гладя её по каштановым волосам. — Какая же ты стала! Вымахала как! Бандура! Ты что, съела малютку-Ксюшу? Признавайся! Шучу…

— Вернулся… — Ксюша отлипла, ослабив свои крепкие объятия, взглянула на него, будто ожидая подвох. — …Ты же вернулся?..

— Конечно. А разве не похоже?

— Ты же больше не уйдёшь обратно?..

— Всё кончилось, дурында. Теперь я с вами.

Ксюша снова прилипла и заплакала, оставляя на флисовой куртке свои слёзы. Костя сам едва сдерживался, а потому перевёл тему, едва только почувствовал, что голос его не будет скрипеть, а сохранит весёлость.

— Какая ты худая, — обратил он внимание. — Совсем не жрёте, что ли?

В ответ лишь неопределённое мычание, сквозь сопли.

— Погнали на хату, я уже замёрз вас ждать, — Костя аккуратно хлопнул сестрёнку по спинке и та ожила.

— Да-да… пошли скорее… — заторопилась она, раздираясь между поиском ключей в карманах и попыткой помочь брату с его сумками.

— Я сам, — остановил её Константин, поднимая рюкзак. — Ты, главное, веди меня, Ксюш. Я уже ведь и забыл, где наша дверь!

Провернулся ключ в замке, дверь открылась. А вот и родной дом. Почему-то ожидалось почувствовать лицом жар от пирожков и, через секунду после хлопка двери, увидеть в конце коридора маму, суетящуюся у плиты на уютной кухне и зазывающую всех на ужин; но повстречала его лишь прохлада мрачной квартиры. Щелчок выключателя. Зажегся мрачный свет. Где-то отслоились обои, где-то угол покрылся плесенью. Пыль красовалась на полочках для обуви.

— Кто-то экономит на лампочках? — усмехнулся Костя. — Атмосфера как в психушке! Кто же ставит холодный свет в квартиру? Это брательник выдумал? Сумасшедший. Надо исправить ситуацию. Этим завтра и займусь.

— … я не знала, что ты приедешь, почему ты не сказал? — обвинила его Ксюша. — Я даже не прибралась! И не приготовила покушать!

— Ну, было не до этого. Да и не хотелось, чтобы вы переполошились.

— Но мы всё равно переполошились!

Ксюша мигом отправилась на кухню, а Костя отнёс сумки сначала в большую комнату, которую они раньше делили с братом, задумался, рассматривая, как Витя всё занял и перестроил под себя, да перетащил свои вещи в дальнюю комнату родителей, ныне свободную и бесхозную. Оставил вещи — потом разложит всё.

Выглянул в окно, не зажигая света. Осмотрелся. Эти окна выводили в противоположный двор — поменьше размером, но в такой же заросший деревьями. Отсюда была видна вечерняя улочка, по которой рассекали автомобили.

Получалось так, что окна их квартиры выходили по обе стороны дома. Почему-то раньше на этот факт Костя не обращал особого внимания.

Он тщательно задёрнул шторы во всех комнатах. Чтобы их никто не мог увидеть.