Глава третья
На краю гибели

На десятый день нашего плавания мы пересекли экватор^[10] и шли дальше к северо-востоку, в направлении Африки. Было жарко и душно, и капитан предчувствовал недоброе. Так и случилось: в небе сгустились тучи, налетел ужасающий шквал. Нас едва не опрокинуло первым же порывом ветра. Ураган превратился в шторм, который продолжался несколько дней подряд. Ветер всё время менялся, и мы уже не знали, куда нас несёт. Мы только и молились о том, чтобы буря утихла. Но волны вздымались вокруг, и днём было темно как ночью. Лишь изредка солнце проглядывало сквозь тучи, и тогда надежда вновь загоралась в наших сердцах.

И тут один из матросов закричал:

– Земля! Впереди земля!

Ох, не радостная это была весть! Ураган нёс корабль прямо на скалы. Мы неминуемо должны были разбиться: я ещё совсем юным парнишкой видел, как гибнут корабли совсем рядом от спасительной суши. Такая же судьба ждала и нас. Но случилось иначе.

Внезапно наш корабль на полном ходу врезался носом в песок и застыл на месте. Мачты переломились, как тростинки. Всех нас окатило гигантской волной, а многих наших товарищей смыло за борт, где они, конечно, захлебнулись, – но у нас уже не было сил сожалеть об их судьбе.

Здесь было ещё глубоко, а добраться до берега вплавь было невозможно. Оставаться на корабле было ещё опаснее. Он так трещал под ударами волн, что мог в любую минуту рассыпаться на куски.

У нас оставалась всего одна шлюпка^[11]. Мы с трудом спустили её на воду. Нас было одиннадцать, но при посадке мы потеряли ещё нескольких матросов. Это было ужасно! Волны перехлёстывали через борта, ветер свистел в ушах, и мы охрипли, пытаясь докричаться друг до друга.

Паруса у нас не было, но он и не мог бы нам ничем помочь. Мы гребли к берегу, но сами понимали, что там нашу лодку разобьёт в щепки. Оставалось надеяться на чудо. Может быть, где-то далеко, в доброй старой Англии, родители догадывались о моей беде и молились о моём спасении?

Потому что чудо случилось – но, как ни печально, только для меня одного. Высокая волна настигла нашу шлюпку у самых прибрежных камней и перевернула вверх дном. Крича от ужаса и боли, мои товарищи по несчастью разлетелись в разные стороны, и я вместе с ними. Никого из них я больше никогда не видел.

В отличие от многих английских моряков^[12], я очень хорошо умею плавать: было время научиться в плену у пиратов. И всё же я битый час боролся с прибоем и никак не мог добраться до мелкого места. Волны ударялись о скалы, возвращались мне навстречу и тащили обратно в море.

Я совсем выбился из сил, когда наконец почувствовал под ногами твёрдую землю. Спотыкаясь и падая, выбрался на берег. Мне никто не поверит, но там я принялся прыгать и плясать от радости: ведь я только что спасся от неминуемой гибели!

Потом я опомнился и опустился на песок. Буря ещё не стихла, а я промок с ног до головы. Я дрожал от холода. В довершение всего я увидел, что океан выбросил на песок чью-то матросскую куртку и несколько непарных башмаков. Я вспомнил своих погибших товарищей, и мне стало грустно.

Понемногу я начал понимать, что опасность никуда не делась: я оказался один на незнакомом берегу, без еды, без оружия и даже почти без одежды. А что, если здесь водятся дикие звери – львы и леопарды? Или, что ещё страшнее, дикари-людоеды? Я слышал, что некоторые дикие племена до сих пор истребляют друг друга этим ужасным способом.

Близилась ночь. А ведь хищные звери всегда выходят на охоту по ночам.

Я огляделся и заметил невдалеке от берега гигантское раскидистое дерево. Если укрыться в его ветвях, то тебя не заметят ни звери, ни люди, – решил я. К тому же под деревом среди камней струился ручеёк – это была настоящая пресная вода, свежая и вкусная! Я напился вдоволь и только сейчас понял, что смертельно устал.

Тем временем уже совсем стемнело. Я вскарабкался вверх по узловатому стволу огромного дерева. Нашёл удобную развилку между ветвями и решил, что лучшего места для ночлега уже не найду. Укрылся матросской курткой, довольно скоро согрелся и заснул.

Глава четвертая
Бедный Робин

Я проснулся рано утром. Буря утихла, и небо было ясным. Из ближнего леса доносились крики каких-то птиц – должно быть, они-то меня и разбудили.

Вдруг совсем рядом шумно опустился и уселся на ветку большой разноцветный попугай. Я видел много таких в Бразилии, поэтому не удивился. Попугай строго посмотрел на меня и что-то сказал на своём попугайском языке. Потом щёлкнул клювом, захлопал крыльями и улетел.

Я спустился с дерева и огляделся: ничьих следов вокруг я не заметил. Если здесь и были дикие звери, они меня не почуяли.

Вдали, среди волн, всё ещё был виден корпус нашего несчастного корабля, без мачт и с пробитыми бортами. Я заметил, что во время ночного шторма его принесло совсем близко к берегу. Ещё дальше на скалах валялась наша разбитая шлюпка. С грустью я понял: если бы вчера мы с друзьями не покинули корабль, то, скорее всего, все остались бы живы!

Мне опять стало тоскливо. Но я подумал, что сдаваться рано. Я уже не смогу ничем помочь погибшим, но побороться за собственную жизнь ещё в моих силах.

Я решил, что смогу добраться вплавь до нашего корабля. Нечего было и думать снять его с камней, но на нём ещё могли сохраниться разные съестные припасы: меня уже начал мучить голод. К тому же было бы неплохо забрать оттуда плотницкий инструмент и другие ценные вещи. Кто знает, сколько дней мне придётся провести на этой земле? А ведь у меня с собой был один только матросский нож.

Действительно, начался отлив, и море отступило от берега. Теперь я смог бы доплыть до корабля за полчаса.

Так я и сделал. Но когда я подобрался совсем близко к нашему судну, я столкнулся с неожиданной трудностью. Корабль лежал на песке, деревянный корпус возвышался надо мной, и я не знал, как подняться на борт. К счастью, я заметил оборванный корабельный канат, свисавший с борта – наверно, когда-то к нему была привязана шлюпка, которую унесло штормом. По этому-то канату я и забрался на палубу.

Здесь царил разгром. Всё, что было не закреплено, сорвали и унесли прочь волны. В матросском кубрике^[13] мало что осталось целым, но я нашёл там сухую одежду и крепкие башмаки, которые тут же и надел.

После этого я вспомнил, что ужасно голоден. На счастье, провизия в кладовой почти не подмокла. Я отыскал там вяленое мясо и сухари и с аппетитом пообедал. Были там и мешки с зерном и крупой, но варить на корабле кашу было бы странно. Нашлась там и вода, и даже кофе. Мне пришла в голову мысль: не остаться ли мне на корабле до лучших времён? Я мог бы жить в капитанской каюте. А потом кто-нибудь проплывёт мимо и спасёт меня.

И всё же я вовремя сообразил, что это будет даже ещё опаснее, чем искать приюта на незнакомом берегу. Сильный прилив может опрокинуть корабль, а первый же шторм разобьёт его окончательно.

Нужно было возвращаться, пока не начался прилив. Но как унести с собой все полезные вещи?

В каморке корабельного плотника я раздобыл пилу и топорик. Из обломков мачт и обрывков канатов соорудил что-то вроде плота. Погрузил на него мешки с припасами, зерном и крупой, ящик с инструментами и одежду. Взял несколько ружей и пистолетов, кремень, чтобы добывать огонь, а также бочонок пороху. Прихватил кое-какие навигационные приборы и даже нехитрые матросские лекарства в крепко закупоренных бутылках.

Собрав всё это, я отправился в обратный путь. На этот раз всё прошло гладко. Ветерок дул с моря, и волны несли мой плот туда, куда нужно – в удобную бухточку недалеко от того места, где я высадился на берег в первый раз. Оставалось лишь править веслом. Когда глубина стала мне по пояс, я соскочил с плота и вытащил его на берег. Свой ценный груз я сложил на высоком месте, чтобы его не унесло следующим приливом.

Любопытные птицы наблюдали за мной с деревьев, и знакомый попугай прохаживался по песку совсем рядом. Вряд ли бы ему приглянулись бутылки, а вот за съестные припасы я беспокоился. На всякий случай я прикрыл свои богатства ветками и камнями.

Я немного приободрился: по крайней мере, на первые дни я был обеспечен. На бо́льший срок я и не рассчитывал. Почему-то я был уверен, что вот-вот мимо проплывёт чей-нибудь корабль, заметит меня и заберёт к себе на борт. Итак, мне захотелось поскорее осмотреть свои но вые владения. А для начала хотя бы понять, куда это меня занесло.

Так я и сделал. Надел крепкие матросские башмаки и полез вверх, на прибрежные скалы. Камни поросли травой и мхом. Здесь не было ни дорог, ни тропинок – похоже, здесь никогда не ступала нога человека. Но и крупных зверей не было видно, и мелких тоже. Зато я спугнул несколько диких коз с козлятами. Они унеслись прочь так легко, будто не карабкались по горам, а паслись на лугу где-нибудь у нас в Йоркшире^[14].

Пару раз я чуть не свалился и не сломал себе шею, но всё же после долгих усилий взобрался на вершину холма. Прикрывая глаза от солнца, осмотрелся. И только в этот миг оценил весь ужас своего положения!

Я был на острове. Вокруг, насколько мог видеть глаз, сверкал под солнцем безбрежный океан. Ни единого паруса, ни малейших признаков обитаемой земли поблизости. Вдалеке из воды кое-где выступали коралловые рифы, и только у самого горизонта в тумане угадывался другой островок, едва ли больше моего. Но даже до него я не смог бы добраться без крепкой парусной лодки, а такой у меня не было.

Казалось, солнце померкло в небе – или это в моих глазах потемнело от горя? Я зашатался и чуть не упал, но присел на камень и закрыл лицо руками.

Я понял, что мне надо готовиться к худшему.

Меня занесло в самый пустынный уголок Атлантического океана, вдали от всех торговых путей. Я не смогу подать о себе весточку, не смогу даже послать письмо в бутылке – к тому же я не знаю точно, на какой широте и долготе^[15] лежит мой остров. Меня никто не найдёт и никто не спасёт. Я навеки останусь на этом проклятом берегу, а когда я умру, даже похоронить моё тело будет некому.

Я готов был разрыдаться от жалости к себе.

Тут за моей спиной захлопали крылья. Я оглянулся: знакомый разноцветный попугай сидел в шагах в пяти от меня и чистил клюв о камень. Он поглядывал на меня, как будто ждал чего-то.

Все знают, что молодые попугаи часто выучивают человеческую речь. Я назвал этой смышлёной птице своё имя, будто хотел познакомиться:

– Я Робин Крузо. Бедный Робин Крузо из Йорка.

Попугай только присвистнул в ответ. Передвинулся поближе ко мне и опять щёлкнул клювом. Возможно, он просто выпрашивал подачку?

Я усмехнулся. И всё же мне уже было стыдно за свои горестные мысли.

Что поделаешь, думал я. Это печально – оказаться в таком безвыходном положении. Но могло быть и хуже.

Я мог утонуть в море, как утонули все мои товарищи. Меня могло выбросить на берег смертельно раненным, и я бы скончался здесь в ужасных мучениях. А так я жив и здоров.

Насколько я мог видеть, мой остров был необитаем. Но было бы хуже, если бы на нём водились кровожадные дикари или хищные звери, как на африканском побережье. Они бы сожрали меня в первую же ночь.

Меня могло выбросить на влажный берег Южной Америки, где я заблудился бы в джунглях или умер от болотной лихорадки. Ещё не легче, если бы это оказались голые скалы где-нибудь у мыса Горн: там я умер бы от холода и голода.

Но мне попался прекрасный тихий островок с благодатным климатом. Здесь водится дичь и есть пресная вода. Грешно было роптать на судьбу.

Только поговорить тут не с кем.

– Робин Кр-рузо, – сказал вдруг попугай. – Бедный Р-робин Кр-рузо!

И вот тут-то я не выдержал и расплакался, как мальчишка.