Глава 2

– Бунт?..

Какой, к чертовой матери, бунт? Мы были в горах, налетел шторм. Там и крестьян никаких нет, если не считать множество пасек и аутентичных туристических локаций… Я застонала, откинулась на жесткое ложе, успев заметить, что на мне длинная роба, как на средневековых крестьянках.

– Бунт, девка, бунт, – кивнул мужик и начал обстоятельно собираться: сунул за пояс топорик, потянулся за курткой. Мне стало жутко. Необъяснимо: возможно ли, чтобы меня от травм накрыли такие галлюцинации?

– Чего они хотят?

– Известно чего, – буркнул мужик. Я заметила – он хромал. – В княжестве голод. Неурожай, а тут еще порт, приходят корабли, продают иноземное… Вот и громят все. Что возьмут, то их. Корабли, почитай, на рейде, а кто и вовсе ушел…

– А вы?

Я задавала глупые вопросы. Какая мне разница, что с мужиком, когда я – что я? Кто я? Галлюцинации скоро кончатся. Я в машине скорой помощи или уже в больнице, придет нормальный анестезиолог – и я увижу белый свет, вылизанные стены палаты и уставшую медсестру.

– А что я? Я извозчик. Мое дело тут сторона, – отмахнулся мужик и пальцем потушил свечу. Палью завоняло еще сильнее, словно чем-то пропитали фитиль. – Лежи, главное, и не выходи никуда. Прибьют.

Хлопнула дверь. Я лежала. Что случилось с телегой, на которой я ехала? Какая телега? С кем я была? Что стало с этими людьми – все погибли?

Я пошевелилась. Боли не было, я осторожно ощупала тело. Наверное, есть синяки, но я не чувствую травм из-за шока, и это плохо, но – это сон. Медикаментозный и странный. Я поднялась, подкралась к окну, и половицы под моими ногами прогибались и чуть слышно поскрипывали.

Я разглядела разграбленную лавку с вывеской с изображением корабля. Разбитые окна, дверь на одной петле, от порога в темноту тянется тонкая дорожка рассыпанного зерна. Что я знаю о бунтах крестьян? Ничего, я не историк, и все, что кое-как я сдавала, забывала тут же, после экзамена. Но то, что известно каждому: нет ничего страшнее крестьянского бунта…

Голодные, впавшие в отчаяние люди. Неурожай привел к тому, что им нечего продавать, а иностранные товары, которые привезли в город, им не купить – не на что. Никто никогда не заботился, чтобы хоть как-то сгладить подобную ситуацию. Извозчик сказал – здесь княжество, местному правителю на все наплевать, особенно если порт далеко от столицы. Если бунт только в одном регионе, его будут блокировать, чтобы он не выплеснулся на всю территорию. И какой-то капитан выводит привилегированных жителей – купцов и дворян, потому что их не пощадят озлобленные крестьяне.

По улице заметались отблески факелов, и я отпрянула от окна с гулко бьющимся сердцем. Мне было страшно не оттого, что я видела это все как наяву и чувствовала холод и запахи, меня пугала моя реакция на то, чего быть не могло никак. Но и во сне мы испытываем страх? От этого никуда не деться.

Я ущипнула себя – больно. Не сон? Как это вообще… возможно? Я погибла там, на этой горе, Лара стянула меня с обрыва? Я сама не удержалась? Как знать. Но если я умерла, почему оказалась здесь? А где должна? Куда после смерти попадают наши души? Есть ли у человека душа?

Обхватив себя руками за плечи, я вернулась к кровати, села, уставилась на свои ноги. Кожаные туфли ручной работы – я наклонилась и попыталась их рассмотреть. Похоже, что я и вправду богата, а платье для маскировки. И брошь, извозчик сказал про какую-то брошь.

Я ощупывала одежду – брошь должна быть на самом виду, но я не нашла ее и расстроенно выдохнула. Для меня ничего не значит эта побрякушка, и ее ценность измеряется только в деньгах, которые я за нее могу выручить. Я поискала в платье карманы, но кто бы еще их пришил.

На улице послышались голоса. Я сидела, не двигаясь, но за окном было темно, и я осмелилась подняться, подойти и выглянуть. Два мужика, по виду действительно крестьяне, негромко спорили и тянули друг у друга мешок, но разговор у них шел, судя по всему, деловой. С ножом никто не кидался, свободными руками мужики отчаянно жестикулировали, потом один из них сдался и, вытащив что-то из кармана, протянул второму мужику. Они мирно разошлись в разные стороны: один – с мешком, второй – с платой.

Может, ночью было спокойно, или же то, что опасно, происходит не здесь, подумала я. Извозчика не было. Я походила по комнате, подумав, подошла к столу, на котором было что-то накрыто грязной салфеткой, и обнаружила ломоть хлеба и кружку с чем-то кисло пахнущим. Хлеб я отломила и съела, кружку не тронула. По столу пробежал таракан, но мне было недосуг возмущаться нечистоплотностью спасшего меня человека.

Мог он меня не спасать, а отправиться за кем-то, кому я по какой-то причине нужна? Раздался звон стекла, послышались вопли и звуки драки, по подбадривающим крикам я догадалась, что месиво идет среди своих…

В одном извозчик прав: мне не следует выходить на улицу. В таком виде, в этом платье, которое путается у меня под ногами, я никуда не убегу. Я не просто добыча, но еще и источник денег, которых у меня пусть и нет, но это мне не поможет.

Время текло непонятно. Не было часов, и то мне казалось, что я сижу бесконечно долго, то что извозчик только что ушел. Зачем он спас меня, что ему было нужно? По доброте душевной или у него была другая причина? Ведь ту же брошь он мог забрать, а меня бросить.

Проехала телега со скрипучим колесом. Я снова подобралась к окну, следя за тенями. Крестьяне вычищали город где-то на другом его конце, и ни единого огонька так и не мелькнуло за плотно закрытыми ставнями вторых этажей домов напротив. Эта улица уже разорена и сюда не вернутся?

Я осматривалась. Полати, стол, свечка, интересно, что нет ничего, говорящего о религии, или я просто не вижу, не замечаю. Я протянула руку к давно потухшей свече, хотя понятия не имела, как зажечь ее и стоит ли, и в этот момент грохнула дверь, заржала испуганно лошадь и раздались уверенные голоса.

– Это конюшня Хромого Жака. Осторожней тут, Жак тот еще жучара. Где он сам?

Громыхание сапог заставило меня замереть. Кто-то остановился напротив двери комнатки, где была я.

– Эй, Марсель, помоги-ка мне выкатить эту телегу!

– Может, возьмем лошадей?

– Хорошо бы, но они у него блажные. Не справимся. Рико, посмотри-ка, где Жак? Спит, небось, старый пьяница!

Голоса были грубые, взвинченные. Мне показалось – матросские, как и шаги. Опыт бывшего сотрудника порта меня не обманывал – даже на слух я могла отличить характерную походку вразвалочку и монотонные громкие голоса, привыкшие перекрикивать ветер и волны. Дело принимало скверный оборот… Город грабили все, кто мог себе это позволить, и мой хмурый хозяин счастливо избежал расправы, потому что ушел.

Я подбежала к окну, и сердце мое замирало оттого, что я ждала услышать стук в дверь. На мое счастье, туфли были бесшумные, а скрип половиц скрали ругань и ржание лошадей. Как поднимается это окно? Оно должно открываться! Я судорожно ощупывала деревянную раму, стараясь не думать, что кто-то может прохаживаться снаружи, и не сразу поняла, что проклятое дерево наконец поддалось.

Я рванула раму наверх, впустила в комнату прохладный воздух и смрад средневековья. На секунду голоса за дверью затихали, и тогда я различала и шум моря, и щебет ночных птиц. Я еще молодая и ловкая, подумала я, я легко взберусь на подоконник и выскочу из ловушки, и я действительно подтянулась, зацепилась платьем за что-то, дернулась, затрещала ткань, но я уже перекинула ногу, а в следующую секунду повисла на руках.

Окно оказалось низким, я осела на загаженную брусчатку, тяжело дыша, поднялась и метнулась в разоренную пекарню. Или что это было – с вывеской с кораблем, но это значения не имело. Здесь уже успели поживиться и с большой вероятностью в ближайшее время сюда не пойдут.

Погони за мной не было. Я пробежала магазинчик, чуть не полетела на пол, поскользнувшись на рассыпанном зерне, и быстро взбежала по лестнице.

На втором этаже, в бывшей спальне, я приблизилась к окну и выглянула, прикрываясь порванной занавеской. Кто-то торчал в окне комнаты, из которой я благополучно сбежала, и оглядывал улицу.

Мне конец, если я не уберусь отсюда или не найду хоть какой-то выход. Хозяева лавок, складов, богатых домов покинули город, а я осталась по неведомой мне причине, может быть, в той телеге была вся моя семья? Хозяйскую спальню основательно потрепали: стащена перина, простыни нет – в нее, возможно, собрали украденное. В шкафу болталось только драное грубое платье.

Я кралась вдоль стен, чтобы меня не заметили с улицы. Платье мне ни к чему, надо искать другую одежду. Булочник, а скорее всего, лабазник, был мужчина. Даже если он в шесть раз шире меня – штаны и куртка лучше, чем бестолковая женская тряпка. Я толкнула дверь в соседнюю комнатку и не поверила удаче.

Не детская, потому что игрушек нет, но кровать узкая, и сапоги, стоявшие у порога, подсказали, что здесь жил подросток. Сапоги почему-то никто не взял… и вообще эту комнату особо не тронули. Что в спальне побывали не мародеры, а сами хозяева унесли самое ценное, я догадалась не сразу, только когда на коленях, все еще опасаясь быть замеченной с улицы, доползла до старого сундука.

Обитатель этой комнатки, наверное, давно вырос и покинул ее, и мать с отцом – или кто они ему были – не подумали спасать то, что он носил, когда был моложе. От пыли и вони ядреных трав у меня зачесался нос настолько невыносимо, что я скорчилась и до крови прикусила губу, чтобы не зачихать. И, несмотря на это, я выдернула из сундука все, что подвернулось мне под руку, и раскидала перед собой.

Когда желание чихать сменилось на отвратные сопли, и я даже не могла от них избавиться, кроме как утереть подолом платья, я оценила свою добычу. Мало чем я отличалась от тех, кто сейчас грабил город, хмыкнула я. Но у меня были на выбор двое штанов – смешных, пусть мне было не до смеха, рубашка, жилет и куртка. И если все остальное я могла еще как-то примерить, то куртка была пошита на мальчика лет десяти.

За окном бликовали факелы. Я превратилась в слух и комок нервов, и как же тяжело было разобраться в дурацком платье! Какая-то куртка – черт! Я успела сунуть в рот глубоко уколотый палец и не взвыть от боли. Я отшвырнула куртку в сторону, мельком подумав, что столбняк я себе могла уже заработать – что мне попалось такое острое?.. Рубаха на мне почти до пят, юбка, под ней еще одна… я стаскивала это все, разделась до исподнего, истерически хохоча про себя, что я готовая уже жертва, обнаружила, что на мне нет белья, рискнула опять нырнуть в сундук, предусмотрительно задержав дыхание. Какие-то панталоны я выцепила – пожелтевшие, я сказала себе, что это от времени, и, стащив последнюю рубаху и скинув туфли, влезла в панталоны, затянула веревочки.

Хрупкая, худенькая фигурка, я точно еще нерожавшая девушка или очень молодая женщина… Проверку я оставила на потом. Штаны надеть было сложно, они оказались мне велики, болтались по лодыжкам, а по идее они должны держаться на завязках сразу под коленями. Но лучше так, чем… Я взглянула на голые ноги, снова полезла в сундук и вытащила вообще все, что там находилось, но чулок не обнаружила. Пришлось надеть туфли на босу ногу, благо они были настолько мягкие, что я надеялась – мозоли до крови я не натру.

Тому, что на мальчике женские туфли, я быстро нашла объяснение: именно потому, что они не натирают. На улице били стекла и ругались. Я дрожащими руками застегивала рубашку, и мной владело желание сжечь на костре того, кто пришил к ней штук двадцать мелких, как горошина, пуговиц. Жилетка была без застежек, с одной лишь цепочкой, и я поняла, что замерзну к чертовой матери без куртки в любое время, кроме жаркого дня. Ничего, мальчишка в женских туфлях и куртке от женского платья – сойдет. Нужно найти, чем отрезать волосы, и для этого мне придется спуститься вниз, но это опасно.

Может, у мальчишки нашелся бы нож? Но нет, комната была давно нежилой. Звуки на улице становились все громче, туда я не сунулась бы уже ни за что и даже подумывала, что хорошо бы переждать в доме, но кто знает, вдруг и до этих комнат кто-нибудь доберется?

Моя практика не знала подобных случаев. В ряде критических ситуаций безопаснее оставаться на месте, чем куда-то бежать, но какой сейчас была ситуация и насколько критической?

Даже если бы я выла и топала как стадо слонов, меня никто бы уже не услышал. Сюда я прошла через торговый зал – где торговля, там обязательно должен быть склад, где наверняка есть что-то наподобие ножниц. Я спустилась на первый этаж – вопли с улицы стали отчаянными, но не прямо за дверью – скользнула за лестницу в поисках двери на склад. Она оказалась приоткрытой, оттуда сквозило и воняло мышами, и хотя я терпеть не могла мышей, какие сейчас, к черту, мыши? Мне нужно думать, как выбраться отсюда. Где Жак? Если он вернулся, и мне стоит?..

Я понятия не имела, почему на пустом теперь складе висит на стене серп. У меня руки тряслись, когда я снимала его с гвоздя – острый настолько, что порезаться можно было, лишь на него глядя. Свободной рукой я скрутила волосы в жгут и полоснула по нему серпом, а затем отбросила в сторону и серп, и свою бывшую косу.

Вышло криво, волосы были длиной до плеч – отрезать сильнее я побоялась, слишком близко лезвие прошло к моей голове, но для мальчишки нормально. Я направилась к противоположной стене, где по моим просвещенным представлениям должны находиться обычные для складов широкие распашные двери, и наткнулась на что-то в темноте.

Человек?.. Я наклонилась. Нет, просто мешок. Вон и дверь – ворота. Главное – тихо…

Улочка, на которую выходил этот ход, оказалась узкой и безлюдной. Я приоткрыла дверь, выбралась наружу. Мне нужно пройти до конца улицы – и ни на кого не наткнуться, затем обойти квартал и добраться до дома Жака. Если он меня еще ждет и если из дома исчезли незваные гости.

Мощеные улицы с пятнами конского – и не только – дерьма, зажатые между домами темные переулки. Темное все – освещения нет. Каменные здания соседствуют с деревянными, два-три этажа, нижний всегда – разоренные ныне лавки. Я услышала слабое всхлипывание наверху, за закрытыми ставнями, но не стала ничего выяснять – не мое дело, и все же в городе еще кто-то есть. Мяукала раздраженная кошка, злорадствовала вдалеке выпь, а может, сова, и напоминая, что не все так покойно, раздавались отрывистые крики, звенело стекло, трещало дерево.

Я подняла голову. Черное полотно, прореха – серпик луны, акварельные жемчужные полосы – скопления звезд. Ночь без фильтров, первозданная, как задумано, не засвеченная сиянием городов, на фотографиях казалось – красиво, вживую пугало по-животному, до мерзкого холодка. Смотришь и ощущаешь себя беспомощным и ничтожным.

До безнадежности.

Я кралась, как полночный вор, в тени, под стенами, и ветер поднялся зябкий и неприятный. Куртка от платья меня не спасала, голые ноги покрылись мурашками и продрогли. Мне попадались брошенные вещи, мешки, телега… Я дошла до арки и остановилась. Мне было страшно туда идти.

У меня ни оружия, ничего. Кто я такая? И за всеми этими мыслями пришла очевидная: я не подумала, как я сюда попала, почему я так молода и есть ли у меня шанс выбраться на свободу.

Арка была глубиной метров пять, может, семь, я шла по ней не дыша. Небо постепенно светлело, звезды меркли – сегодня Жак меня вывезти из города точно не сможет, и те, к кому он ходил, наверное, скрылись. Я выглянула из арки – никого, далекие крики тают в камне улиц, а мне необходимо дойти до дома извозчика.

Рядом с очередной опрокинутой телегой лежала женщина. Я заметила ее не сразу, на платье ее и обнаженных до колен ногах не было крови, но стоило подойти ближе, как я убедилась – ее уже не спасти. Я поборола желание пощупать у женщины пульс на шее, и дело было не в том, что я боялась испачкаться в крови, просто я ничем, совершенно ничем не могла ей помочь. Она вздрагивала, такая же невысокая, маленькая и хрупкая, как новая я. Крестьянка или скорее служанка – платье почти как то, что было на мне, и оно все-таки не крестьянское, слишком сложное… Женщина спасала, должно быть, хозяйское добро, и ничего не осталось. Нелепая гибель.

Все, что я могла для нее сделать – укрыть своей курткой.

Немного бессмысленного милосердия, чтобы успокоить нечистую совесть. Мне нужно бежать от смерти самой.

Цокот подков по брусчатке застал меня на середине тесной улочки. Я метнулась в проход, прижалась к шершавой холодной стене. Если мне повезет, сюда даже никто не глянет. Ветер здесь, в переулке настолько узком, что можно дотронуться до стены напротив, был лют, я заледенела в мгновение ока, но выйти, броситься наутек я не могла. На другом конце прохода вспыхнули факелы…

Умереть можно не только от кистеня или ножа, или веревки. Грязная вода, немытые руки, лекарь-коновал, переохлаждение. Что-то из этого ждет и меня, но кистень вернее и без мучений.

Я не успела дернуться в сторону. Приоткрылась дверь, и чья-то рука рванула меня к себе с такой нечеловеческой силой, что я потеряла равновесие и больно ударилась о брусчатку бедром. Чтобы не заорать, потому что где для меня было опаснее, я закусила пальцы, удачно подвернувшиеся прямо ко рту, и в следующий момент полетела в кромешную темноту по воле моего похитителя. Я рухнула во что-то шуршащее и мягкое, ушибленная нога отозвалась резкой болью, а единственное светлое пятно – от приоткрытой двери – схлопнулось и исчезло.