Когда по дну котелка заскребли ложки, а горизонт зазолотился, шляхи только устраивались на ночлег. У каждого имелось тонкое одеяло, в которое они заворачивались точно гусеницы в кокон. Имелись и особым образом выделанные шкуры, ставшие почти невесомыми. Их шляхи приторачивали к сёдлам и доставали, когда разбивали лагерь надолго, либо когда стояла непогода. Нынче же обходились без них. Всё это Крапива, конечно, только слышала. Кто ж знал, что доведётся и своими глазами поглядеть…

Одеяло Шатай вынул ещё в дороге и укутал им Крапиву, чтоб не пораниться. Сейчас он также отдал его девке.

– А ты?

Шлях пожал плечами.

– Привычэн.

Он вытянулся на земле с нею рядом, но так, чтобы даже сквозь одеяло не коснуться. Лицо Шатая было безмятежно и спокойно. Он не походил на жителя Мёртвых земель. Тёмные волосы соплеменников быстро становились жёсткими, пропитывались пылью и потом. Шляхи заплетали их в косы, но и те всего больше походили на паклю. Шатай же словно из бани не вылезал: светлоглазый, светлоликий, с мягкими соломенными локонами. Немудрено, что Брун задирал его: у Шатая разве что на лбу не было написано «чужак». Но всё ж душою он был шлях: Крапива хорошо помнила, как может перекосить его ярость боя. Разве не Шатай разрезал острым мечом живот тяпенскому красавцу Холодку? Разве не он плясал в танце с Хозяйкой Тени? Шлях может быть сколь угодно добр к ней, Крапиве, но всё ж он остаётся шляхом. А они не ведают пощады. Не пощадят и её, коли поймают на задуманном.

– Чэго нэ спишь?

Девица вздрогнула: она-то уж решила, что Шатай задремал.

– Что такое аэрдын?

Шатай открыл глаза и долго смотрел на неё, решая, отвечать ли. Наконец повернулся спиной и буркнул:

– Аэрдын – проклятая.

***

Даже пожелай Крапива уснуть, не сумела бы. Сморивший её в дороге кошмар был так же свеж, как страхи, которых она натерпелась за день. Казалось, сомкни ночь девке веки – и вновь хлынет поток черноты.

Оттого Крапива лежала с открытыми глазами и смотрела на звёзды. Чистое небо, без единого облачка, развернулось над нею. Девица падала в него, как в бездонный колодец, хотела кричать, да изо рта не доносилось ни звука.

Кривой храпел во сне, а Шатай дышал ровно, иной раз казалось, что и вовсе затихает. Все в племени Иссохшего дуба сладко спали, будто не они устроили расправу в Тяпенках. Нож при поясе Шатая был совсем рядом – руку протяни. Крапива могла бы взять его и полоснуть по шее одного или двух, а может больше. Лекарка знала, как резать, чтобы быстро и тихо. Но всех не убить, а оставшиеся заживо зароют её в землю. А следом – княжича, гибель которого сотрёт с лица земли родную деревню.

Крапива не сразу поняла, что дрожит. Не дрожит даже, а бьётся, как в падучей. Мать за такое назвала бы её кликушей… Но матери рядом не было, и пришлось стискивать зубы, загоняя страх глубоко-глубоко.

Девица на животе выползла из-под тёплого одеяла и, замирая от каждого шороха, двинулась туда, где дотлевал большой костёр. Там темнел камень, возле которого ворохом тряпок валялся избитый княжич. А от него к камню тянулась пуповина верёвки.

Она успела проползти совсем малость, когда путь преградили сапоги. Кривой подкрался незаметно, и не понять, когда перестал слышаться его храп. Он присел на корточки перед нею, и Крапива вскинулась на локтях, ожидая, что так оно всё и закончится.

– Ты рэшила, что вождь нэ оставляеэт дозор?

И верно, на что надеялась? Что утомлённое битвой племя повалится и уснёт мёртвым сном? Так оно, собственно, и показалось. Откуда ж девке знать, что те, кто вроде десятый сон глядели, навострили уши подобно зверью. Шляхи взаправду не слишком-то походили на людей, разве что выглядели схоже. И те из них, кого вождь оставлял сторожить, вовсе не спали, а становились частью степи: глядели, нюхали и слушали через неё. Кривой в этом деле был лучшим.

Крапива заледенела.

– Я… По малой нужде…

Калека тяжко вздохнул, а после вернулся на место и лёг, сцепив пальцы на животе. А потом тихо, словно сам для себя, произнёс:

– Пэрвая мать обэрэгает жэнщин. Но жестоко наказывает лжэцов.

Крапива села возле потухших угольев, обняв колени. Пышные кроны не пели ей колыбельную, а вместо зелёного ковра, насколько хватало глаз, расстилалась лишь измученная зноем жёлтая поросль. Девица не двигалась с места до тех пор, пока племя Иссохшего дуба не пробудилось. Когда же мужи начали зевать, не медлила и принялась хозяйничать. Затеплила огонь, состряпала кашу, добавив сладких кореньев. Кривой ни словом не обмолвился о случившемся ночью, а похлёбку нахваливал всех громче. И даже хмурый Брун облизал и без того чистую ложку. После Шатай велел:

– Тэперь мы пойдём поклониться вождю. Распусти волосы.

Крапива вцепилась в тугую косу. Расчесать волосы толком не удалось, но всё ж она их переплела, а то не дело. А чтоб совсем распустить… Перед мужем разве что!

Шатай же достал костяной гребень и сел, переплетя ноги.

– Иди сюда.

Пуще прежнего девица сжала в кулаках золотые пряди.

– У нас это срам великий…

Шатай нетерпеливо похлопал ладонью по земле перед собой.

– А у нас уважение к вождю.

Сжалившись, Кривой добавил:

– Степные жэнщины вплэтают в волосы заклятия. Поклонившись вождю, ты должна показать, что нэ задумала против нэго зла и нэ спрятала амулэтов.

Так и не получивший дозволения напрямую говорить с чужой женщиной Брун будто бы обратился к одноглазому, но Крапива смекнула, что слова предназначались ей.

– Вэрно ли говорят, Кривой, что, когда солнце висэло выше, жэнщины раздэвались перед вождём?

– И это так. – Кривой хитро прищурил единственный глаз. – Но врэмэна измэнились.

– Жаль, – сказал Брун, а Крапиву будто водой окатили.

Она подошла к Шатаю и послушно опустилась перед ним.

– Дай я сама…

Но шлях гребень не отдал.

– Обычай надо блюсти.

– Если заденешь, больно будет.

– Знаю.

Зубцом гребня он ловко снял тесьму, стягивающую косу, им же распустил пряди и взялся чесать.

Крапива вздрагивала, хотя касания были лёгкими, не иначе ветерок по голове гладит. Руки, что бережно разбирали ей волосы, умели держать острый меч и пускать его в дело. И всё казалось, что осталась на них кровь кого-то из односельчан, и что запачкают они златые кудри так, что не отмоешь. Но Крапива крепко сцепила зубы и сидела не шевелясь. Шатай же начал петь, как тогда, когда вёз её перед собой в седле.

– Там, где солнце висит выше, где журчат ручьи, где поют птицы, а земля родит щедрый урожай, там я встречу деву с синими очами, – бормотал он.

Странно звучала та песнь, в Тяпенках таких не пели. Не было в ней ни склада, ни музыки, а всё равно слова причудливо цеплялись одно за другое. Колдовство, не иначе. И скоро почудилось, что сложена она не абы о ком, а о ней, о Крапиве. А какой же девке не любо, когда о ней песни слагают? Вот и вышло, что плечи её расслабились сами собой, а ломота в занемевшей спине пропала.

– Там она споёт мне свою песнь, а травы подскажут ей слова.

Какая другая девица не сдержалась бы, отклонилась назад, позволяя обнять себя. Травознайка же подняла руку ко рту и сомкнула зубы на запястье. Ласково звучала степная песнь, да ту, что пели шляховские мечи, она помнила не хуже.

Гребень ещё раз скользнул по золотой копне сверху-вниз, ни разу не запнувшись, и Шатай замолчал.

– Вождь ждёт, – напомнил Кривой.

И верно, не дело злить воина. В племени его воля – закон. Захочет погнать – погонит. А Крапиве страх как нужно остаться! Хотя бы на ещё одну ночь…

Она поднялась и оправила сарафан, потерявший былую красоту. Грязь на рукавах засохла коркой и царапалась, вышитый ворот и вовсе порвался. Шатай поцокал языком.

– Не дэло… Жди.

Вскоре он приволок от соседнего костра рубаху, какую носили все шляхи, и порты. И, хоть были они такими широкими, что могли за юбку сойти, Крапива смутилась.

– Как можно? Мужицкое же…

– Пойдёшь голой? – только и спросил Шатай, и Крапива едва не вырвала у него одёжу.

Думать, как прикрыть стыд, не пришлось вовсе. Все три степняка обступили её, повернувшись спинами, да оно и остальные не глазели. Сначала девка оробела, но смекнула, что к чему, и быстро сменила наряд. Найдись зеркало или хоть лужа, непременно залюбовалась бы. Не каждый день получаешь обновки от чужого народа. Но зеркала не было, а сами шляхи не стали ни хвалить, ни насмехаться. Только Шатай отчего-то закашлялся.

К вождю они пошли все вместе. Любопытство не только Кривого с Бруном одолело. Почитай все шляхи, собрав сумы и взнуздав коней, столпились подле главного костра.

Вождь влез на камень и устроился на нём подобно соколу, оглядывающему владения. А у его ног валялся человек. Одежда его превратилась в лохмотья, словно он пробыл рабом не ночь, а целую седмицу. Волосы слиплись от крови, а некогда красивого лица было не узнать из-за побоев и страшного ожога, схожего с теми, что оставляет крапива.

Сердце травознайки сжалось. Уж какой только кары она не желала Власу, когда возвращалась домой всего-то вчера поутру, но такого и представить не умела.

Княжич шевельнулся: затихший люд обеспокоил его. Не сразу признал он девку в степной одежде, а признав, криво ухмыльнулся, и губы его, пересохшие от жажды, потрескались.

– Что, всё-таки разложили тебя? Знал бы, что с тобой так надо, разговоров разговаривать не стал бы.

Мигом пропала жалость к раненому. Вот, кажется, Крапива на колени пала бы, умоляя вождя отпустить пленника, а через миг уже и добавить захотелось. С этим и без неё управились: вождь едва повёл бровью, и тот шлях, что стоял к княжичу ближе, ударил его ногой в живот. Влас захрипел, Крапива же разом пожалела о вспышке злости. Не заслуживает человек таких мучений, будь он хоть сто раз зверем.

Она с трудом отвела взгляд от пленника и поклонилась.

– Свежего ветра в твои окна, вождь.

Шатай подсказал на ухо:

– Говори со мной.

– Говори со мной, – повторила Крапива.

– Свэжего вэтра. – Воин огладил густую бороду. Был он спокоен и нисколько не удивлён. Немудрено: небось ещё с вечера доложили, что увязалась за племенем вослед девка. – Есть ли имя у жэнщины?

– Дома меня звали Крапивой.

– Гдэ же твой дом и почему ты дэржишь путь с нами?

Княжич вновь подал голос. Он засмеялся булькающим смехом и, насколько позволяла привязь, приподнялся.

– Так тебя не увели? Пошла добровольно? Шляховская подстилка!

На сей раз его ударили, не дождавшись приказа. Шляхи и без того народ вспыльчивый, а тут ещё и женщину оскорбили. Крапива зажмурилась.

– Мой дом – деревня, где год за годом вы становились гостями, – выдавила она, не узнавая собственный голос – высокий и тонкий. – На сей раз случилась беда, и гость стал биться с гостем. – Крапива с усилием открыла глаза и посмотрела прямо на вождя. – Мы не желали чинить тебе обиды.

– И всё жэ вы позволили сыну горной козы устроить засаду.

Крапива сжала кулаки.

– То случилось не по нашей вине. Мы нарушили старинный обычай, из-за нас пролил кровь дорогой гость. Но и мы пролили достаточно, чтобы расплатиться!

Ох не то говорила девка, ох не то! Надобно было плакать и рассказывать, как тяжко жилось в Тяпенках, как не любили её односельчане и какой честью будет, если племя Иссохшего дуба дозволит ей стать его частью. Вместо того травознайка раскраснелась от злости. Неужто мало людей погибло в угоду гордости двух сильных мужей?!

– Ты пришла укорить мэня? Мэня, явившегося с добром и спрятавшего меч в ножны? Мэня, получившего удар в спину?

Вождь плавно спустился с камня, будто стёк. Глаза его сверкали раскалёнными угольями – убьёт. Как есть убьёт. Вождь подошёл близёхонько, Крапива ощутила запах дыма и крови от его густой бороды. Вот сейчас достанет клинок и…

– Аэрдын! – крикнул Шатай и втянул голову в плечи, не ожидая собственной наглости.

Вождь разинул рот, и юный шлях продолжил, ведомый лихой храбростью:

– Она аэрдын, вождь! Вэдает травы, слышит зов корнэй. Её сторонились дома, и она пошла с нами. Ей нэкуда больше идти.

– Это так?

Кривой встал по левую руку от травознайки.

– Я сам видэл, что она может, вождь.

А Брун показал перевязанную руку.

– Свэжая рана затянулась к утру от её колдовства.

Крапива же просто кивнула.

– Ты станэшь лэчить моих воинов? – спросил вождь.

– Я лекарка. Я лечу всех.

– Тогда можэшь остаться у низшего костра и звать мэня по имэни.

У степного народа имена звучали дивно. Но всего страннее было, что тот, кого называли вождём, от имени отказывался вовсе. С тех пор, как присягало ему на верность племя, заместо прозвания, данного матерью при рождении, он брал имя, выбранное племенем. Вождь звался Стрепетом. Крапива поклонилась ему.

– Свежего ветра в твои окна, Стрепет.

– Свэжего вэтра, аэрдын.