Глава 3

Трежа: ранее

В лавку мимо меня проскальзывает женщина, и я сразу узнаю ее. Все друзья моих родителей как испарились, исчезли с горизонта, но я ничего им не забуду и не прощу. Мама часто повторяла, что у меня злое сердце, потому что, если кто-то сделает мне плохо, я не остаюсь в долгу, пусть уж Бог не обижается. И вот эта тетенька – она сделала нам с мамой плохо и теперь вздумала прятаться от меня. Да пусть убежит хоть в Кафанчан^[17], я ее и там отыщу.

Ее зовут миссис Уджунва Мбачи, то есть она мама Уджу, это ее младшая дочка. Мы с Уджу раньше дружили, а миссис Мбачи приходила к нам в гости вместе со своим мужем, вот его имени я не помню – просто звала его дядей. Он был какой-то там вождь и любил распивать у нас шнапс Seaman’s и все время проливал его на ковер. Мама просто вся кипела от злости и после ухода гостей звала нашу служанку Мерси, чтобы та оттерла ковер щеткой с моющим средством Elephant Blue. Мама тыкала папе в лицо своими желтыми пальцами, похожими на сырые креветки, и приговаривала: «Эй, хватит приводить в дом этих дикарей – они извозюкали наш итальянский ковер!» Папа хохотал, запрокинув голову, потому что ему нравилось, когда мама изображала сердитость, хотя на самом деле они только и делали, что миловались. Папа тогда щипал ее за щечку и говорил: «Ах ты моя Икебе Супер»^[18]. Он частенько повторял, что можно спокойно усесться на маминой попе, а она пойдет себе дальше и даже не заметит. А потом он как хлопнет маму по ее икебе, а та как притворится обиженной, а он как бросит на пол монетку, и я знала, что скоро мне достанутся новое платье, туфли, сумочка, потому что прямо сейчас мы отправляемся по магазинам тратить деньги, и еще зайдем в Den’s Cook, где мне купят гамбургер и мороженое, а маме – крем-соду. Мама скажет: «Только мне без томатного сока, я его не люблю», – а ей ответят: «Мадам, да мы уже все про вас знаем». И мама подкинет им чаевых за то, что они такие вежливые и помнят, кто что любит.

То были счастливые дни для всех нас.

А потом, потратив папины деньги, мы возвращались домой, и папа ставил пластинку с песней Вильяма Оньеабора^[19] «Когда все прекрасно», и они с мамой все танцевали и танцевали. Тогда мне казалось, что другой жизни и не бывает.

В те времена тетушка Уджунва запросто, под честное слово, могла отдать маме отрез ткани, мама бы потом все равно заплатила. Старые комедии, аквете^[20], а еще много голландского соуса с рынка в Ониче^[21]. Когда папа умер, тетушка Уджунва первая приперлась, чтобы забрать то, что считала своим, при этом я ее даже на похоронах не видела. Вот поэтому теперь она и прячется от меня в лавке, как крыса какая-то.

Я немного посидела на корточках, а потом пошла за ней. Она уже успела переместиться в ювелирную лавку Ogba Gold. Я знаю эту лавочку, мы тут раньше бывали с мамой – именно тетушка Уджунва и познакомила ее с владельцем Соло. Потому что он никогда не обдуривает, так как ходит в церковь и может поклясться на Библии. Витрина Соло выложена черным поролоном, а на нем, словно звездочки на ночном небе, сверкают всякие кольца, сережки и другие украшения. Когда маму спрашивали, она всегда говорила, что покупает только настоящее золото, а не бижутерию, хотя я не знаю, чем одно отличается от другого, ну да ладно. Это дело прошлое, и у нас больше нет никакого золота, включая мамино обручальное кольцо и мое детское колечко из золота игбо. Все осталось только на фотографиях, но и они исчезли – и те, что в альбомах, и те, что в рамках. Это папины братья все забрали. Спрашивается, зачем им фотографии, на которых их даже нет?

Я стою, прислонившись к оцинкованной стене, прохожие бросают на меня косые взгляды, но никто даже не заговорит – мол, как дела? Как поживаешь? Шлепки Silpa велики мне на пару размеров: тетушка Уджунва говорила, что лучше большие, чем маленькие, на дольше хватит. Солнце светит в глаза до самого донышка, стоит знойный полдень. Мои ресницы разбивают свет на цвета радуги – красный, зеленый, желтый, оранжевый, но я не захожу под навес, жду, когда мимо пройдет тетушка Уджунва. Я хочу, чтобы она меня увидела, хочу посмотреть ей в лицо.

Торговец напитками играет мелодию консервным ножом, проводя им по покрытым холодной испариной бутылкам в красном ящике из-под кока-колы. Ящик он держит на голове: часть бутылок пустая, в других кола, черная словно ночные небеса, и еще там есть Krest Bitter Lemon с тоником, что иногда покупала моя мама, у него вкус как у лекарства от малярии. Разомлев от жары, тетушка Уджунва выходит из ювелирного. Ох, ну и горластая ж тетка.

– Эй, ты! – кричит она торговцу напитками. – Иди сюда!

Мужчина перестает играть мелодию и оборачивается к ней. Он ни разу не взглянул на меня, и тетушка Уджунва, видно, решила, что я уже ушла.

– Содовая есть? – спрашивает она. – Холодная хоть?

– Здравствуйте, тетушка, – говорю я.

– Господи Иисусе! – Она аж подпрыгивает от неожиданности. Торговец напитками предупредительно смотрит на меня, боясь, как бы я не испортила ему торговлю. Тетушка Уджунва пытается прийти в себя от такого сюрприза: грудь ее вздымается, и она часто дышит – прямо как собака, к хвосту которой привязали автомобильную шину.

– Трежа, это ты?

– Да, это я.

Она хватается за горло, словно сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди, рука ее обсыпана золотыми браслетами и кольцами. В моем детстве тетушка Уджунва была чернокожей, а теперь у нее только руки и ноги черные, а кожа лица высветленная и дряблая, не то что у моей мамочки. Оттого, что тетушка Уджунва так высветляет кожу, лицо ее стало желтым, как манго, которое специально держат в целлофановом пакете, чтобы оно поскорее созрело для продажи. Ее щеки и веки покрыты сетью красных прожилок. На ней кофточка из оранжевого английского кружева, меж грудей на линии декольте блестит обильный пот, а на подбородке торчат волоски. Каждому известно, что только у таких злобных женщин, как она, начинает расти борода.

– Ох, бедная девочка. Как поживает твоя мама? Дай-ка я тебя обниму.

– Моя мама ничего, справляется, – отвечаю я.

Тетушка Уджунва сощуривается и распахивает руки для объятий, но я не двигаюсь с места. Торговец напитками осторожно глядит на нас и передает тетушке бутылку содовой и бутылку с тоником.

Тетушка Уджунва зло отмахивается, прямо сотрясается от злости:

– Прочь, мне нужны прохладные напитки, не то что у тебя. – И цедит сквозь зубы: – Придурок.

Тетушка Уджунва любит строить из себя «мадам». Думает, если орать на людей, то сойдешь за важного человека. Она смотрит на меня, а я на нее, и даже глазом не моргнула. Я знаю: она хочет, чтобы я отстала, но ее мучает совесть. Она неловко переминается с ноги на ногу.

Меня так и подмывает сказать ей какую-нибудь гадость. Про дела былые и в кого она превратилась. Я ведь все видела. На детей ведь никто не обращает внимания, но я все видела, просто притворилась, будто не знаю. Ох, как она стреляла глазками в папу, пока ее муж дремал в кресле. Она и так моргнет, и эдак, будто ей что-то в глаз попало. Она у своего мужа третья жена по счету, он старый, богатый, но нигде не учился. Когда Мерси накрыла на стол и все сели за трапезу, тетушка Уджунва дотрагивалась своими туфлями до папиных ног под столом. Папа ей улыбнулся, но она-то не поняла, что он просто сделал так из жалости, а я вот поняла. Все-таки ее муж правда старый и пахнет как прогорклый огили окпеи^[22]. Все кругом знали, что он прятал деньги под матрасом по старинке, а мой папа помог ему пустить их в дело. Ну, что-то про импорт и экспорт.

Мне нужно как-то выпросить у нее деньги, и я засунула гордость куда подальше.

– Тетушка, как поживает Уджу? – спрашиваю я, склонив голову набок. – Давно ее не видела.

– О, с ней все хорошо. А она все спрашивает, когда можно вас навестить, да вот только замоталась с учебой. Им так много задают…

Она вдруг замолкает, понимая, что, по идее, сейчас я должна быть в школе. Вот глупая женщина.

– А вы разве знаете наш новый адрес? Я могу завтра зайти за вами и проводить к маме. Если хотите, давайте отправимся прямо сейчас. Вы ведь на машине? – спрашиваю я.

Тетушка Уджунва растерянно оглядывается в надежде, что тут окажется хоть кто-нибудь из ее знакомых, чтобы окликнуть ее и завязать разговор. Тогда она сможет от меня отвязаться.

– Ах нет, моя машина в ремонте, но я разыщу ваш дом и обязательно наведаюсь, хорошо?

Она роется в сумочке и вытаскивает десятинайровую^[23] банкноту. Банкнота вся мятая, и тетушка пытается разгладить ее ладонями.

– Маме моей все еще нездоровится, она постоянно спит. Вчера она проснулась и звала вас: «Уджунва, Уджунва». Я уже два дня как голодная, а тетушка Оджиуго как уехала в Нквелле-Эзунака^[24], так и не вернулась. Вы же помните мамину сводную сестру? Да, ту самую, что занимается фермерством. Ее муж запретил нам видеться.

Я кривлюсь в плаксивой гримасе, заламываю руки, но денежки уже у меня в кармане. Тетушка Уджунва поглядывает на часы, всем своим видом намекая, что больше не хочет давать мне денег, и я злюсь. Разве мой папа не помог им развернуться на полную катушку? Я сама слышала, как он рассказывал про это моей маме. Они сами приползали к папе за помощью, словно он был самим Иисусом. Надо же, и теперь эта тетка собирается бросить меня посреди рынка Эке Ока^[25] с замасленной купюрой в десять найр, что прошла через сотни чужих рук?

– Давайте посидим под навесом, тетушка, тут слишком жарко.

– Нет, нет. – Откашлявшись, она изображает на лице улыбку, и треснувшая на губах помада разглаживается. – Я уже все купила.

Она просто хочет, чтобы я убралась куда подальше. Ведь я дочь «того самого человека», и она хочет забыть, что мы вообще когда-то были знакомы. И тут я начинаю реветь в голос. Прохожие оглядываются. Я выжала из себя еще несколько слезинок, а из нее – еще пять найр. Вот же скаредная женщина! Тетушка Уджунва засовывает сумку под мышку и быстро уходит, даже не отреагировав на мое «спасибо».

Из ювелирки я перехожу в ряд с товарами для детей, брожу среди игрушек-пищалок и прилавков с крошечной одеждой. Тут пахнет детской присыпкой: взрослые проверяют ее на себе, втирают в кожу и сами пахнут как младенцы. Еще бы, кому не понравится так пахнуть? Но вот Мерси, например, затаскивая меня сюда, не любила терять время понапрасну, быстро затоваривалась и уходила. И вот теперь я медленно бреду вдоль рядов, пожирая их глазами. А куда же еще податься? Мама постоянно спит и даже не заметит моего отсутствия.

Торговцы что мужчины, что женщины, а также их подручные, что учатся искусству продавать, все смотрят на меня. Потому что по Эке Ока не принято праздно расхаживать, да еще загребая ногами, как я. Это в супермаркете, где все аккуратно расставлено по полкам, в какую дверь войдешь, в такую и выйдешь, а здесь слишком много боковых проходов, через которые можно убежать воришке. Поэтому мужчина, обвешанный образцами присыпки, подозрительно сверлит меня взглядом. Я хочу ответить ему тем же, но тут вижу беременную женщину: она сидит на скамеечке в тени и разглядывается детскую ванночку. Я метнулась было к ней, но мужчина перегораживает мне дорогу:

– А ну кыш отсюда, – говорит он.

Я выворачиваю шею, чтобы заглянуть за его толстый живот и обратиться к этой женщине.

– Тетенька, пожалуйста… – Я прикладываю руку ко рту, давая понять, что голодна. Я видела, что именно так делают мальчишки-попрошайки. – Пусть у вас родится прекрасный, крепкий мальчик. Пусть дом ваш будет полон сыновей. – Женщина смеется.

– Ничего не давайте ей, – предупреждает мужчина. – Вы разве не видите, что она прогуливает уроки? – Он поворачивается ко мне: – Ты почему не в школе?

Меня так и подмывает спросить: разве он не видит, насколько мне мало́ мое школьное платье? Да я даже швы в подмышках распорола, чтобы в него влезть. И вообще – какое ему дело? Торгуешь присыпкой – и торгуй себе.

– У вас один за одним родится много сыновей, ваш дом наполнится счастьем, – продолжаю я, зная, что родителям важнее иметь сыновей, чем дочек.