Будильник срабатывает за минуту до того, как Андрей сам открывает глаза.

Он почти никогда не даёт ему зазвенеть до конца — привычка. Даже во сне организм отсчитывает время. Восемь ноль три. Всегда восемь ноль три, даже по выходным. Так проще держать ритм.

Он лежит, глядя в белый потолок, и пару секунд позволяет себе роскошь не вспоминать, куда сегодня надо, что висит невыполненным, кто ждёт отчётов. Тишина его квартиры — правильная, знакомая. Тут нет внезапных детских криков, разлитого сока, игрушек под ногами. Здесь всё на своих местах.

Телефон на тумбочке мигает небольшой зелёной точкой — уведомления. Андрей протягивает руку, выключает будильник и сразу же открывает почту. Пять новых писем. Никаких сюрпризов: отчёты, запросы, напоминания.

Только потом он открывает мессенджер.

Первое — от Дианы.

Отправлено вчера поздно вечером, уже после того, как он в очередной раз заснул с ноутбуком на животе, не дождавшись конца дня.

«Всё норм. Очень красиво. Работаем 😉»

Он читает и кивает сам себе.

«Работаем» — это значит: сторис, интеграции, лайфстайл. Она на своём месте. Он — на своём. И всё это, как бы он ни ворчал, давно стало частью общей экономики их брака.

Следом — ещё одно сообщение, от её матери, пришедшее в два ночи:

«Андрей, у Леры температура. Тут странно. Позвони, когда увидишь.»

Он жмурится. Слово «странно» цепляется, но он привычно отшлифовывает его смысл. У тёщи всё «странно», что выходит за пределы её привычного панельного мира. Её тревога — фон, к которому он давно перестал прислушиваться.

Он смотрит на время отправки. 02:07.

Сейчас — 08:03. Шесть часов. Нормально. Они, вероятно, уже у врача отеля, Лере дали сироп, всё под контролем.

Андрей ставит телефон обратно на стол и идёт в ванную.

Его собственная ванная — образцовая. Белая плитка, матовый стеклянный душ, тёмно-серый камень столешницы. Ни одного лишнего предмета: только зубная щётка, бритва, аккуратно сложенное полотенце. Ни детских паст с единорогами, ни рассыпанных резинок для волос.

Он включает воду. Пар медленно заполняет пространство, но даже пар здесь ведёт себя правильно: поднимается ровно вверх, исчезает, не запотев окна. Андрей платил архитекторам и строителям не за квадратные метры, а за контроль. За отсутствие сюрпризов.

Пока он бреется, на полочке рядом вспыхивает экран телефона.

В зеркале отражается мелькание уведомлений: входящий звонок.

Имя — «Людмила (мать Дианы)».

Андрей хмурится, проводит лезвием по щеке ещё раз, смывает пену и только потом отвечает.

— Да, Людмила Петровна?

На том конце слишком быстро и слишком громко:

— Андрей, наконец‑то! Ты где был? Я тебе писала!

— Я в ванной был, — он смотрит на своё отражение: слегка припухшие глаза, ни единой морщины на плитке за спиной. — Что случилось? Как Лера?

Пауза длиннее, чем он ожидает.

— Леры нет, — говорит она, и в голосе слышится странная смесь усталости и истерики. — И Тёмы нет. И меня, возможно, тоже уже нет, если честно.

Он моргает.

— В смысле «нет»? — спрашивает механически. — Вы что, гуляете где‑то? Диана где?

— Дианы тоже нет, — выдыхает мать. — Андрей, они пропали. Все. Меня… меня как будто вычеркнули.

Она начинает говорить быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое: отель, лобби, камеры, менеджер, «они ушли и исчезли между кадрами», «они говорят, что всё под контролем». Андрею удаётся выловить только отдельные слова. Голос Людмилы дрожит, но не так, как при маленьких бытовых катастрофах — простуде, очереди в поликлинике. Здесь дрожь другая, глубокая.

Он держит телефон на расстоянии от уха, чтобы не слышать сплошной поток.

— Подождите, — обрывает он. — Глубокий вдох. Сначала. Где вы сейчас физически?

— В какой‑то чёртовой, простите, комнате для персонала, — отвечает она. — Они говорят, что меня перепутали с гостем другого номера. Что я, видите ли, не в системе. Андрюша, я всю жизнь прожила так, что меня хотя бы в ЖЭКе могли найти. А тут…

Она смеётся коротко и зло.

— У меня нет карточки на номер. Нет имени в их планшетах. Нет… ничего. Как будто я никогда не заселялась. Ты понимаешь?

Андрей проходит в кухню, ставит чайник, хотя ему кофе, а не чай.

Мозг ищет рациональное объяснение.

— Документы у вас? — спрашивает он.

— Паспорт в сейфе в номере, — отвечает она. — А номера у меня больше нет, потому что… потому что, по их словам, никогда не было семейного размещения. Они говорят, что Диана приехала одна. Одна, Андрей.

Чайник щёлкает, ещё даже не нагревшись как следует. Андрей смотрит в окно: за стеклом его восьмого этажа — серый московский ноябрь, машины, ленты дорог. Люди идут на работу. Ни одной пальмы, ни одного бассейна.

— Это абсурд, — говорит он. — Они ошиблись. Такое бывает. Людмила Петровна, вы… вы же умеете преувеличивать.

Он говорит это автоматически, повторяя старую, удобную формулу. На том конце связи повисает тишина, и он почти слышит, как мать Дианы хмыкает.

— Конечно, Андрей, — медленно произносит она. — Конечно, это я преувеличиваю, что исчезли трое человек и номер, в котором мы жили.

Он открывает ноутбук, стоит посреди кухни, с телефоном у уха, и одновременно пытается вывести на экран бронь отеля. Почта, папка «Travel».

Есть письмо: «Booking Confirmation — Prapaion Exclusive Resort». На нём чётко: 4 guests. Двое взрослых, двое детей.

Он делает скриншот, почти машинально.

— У меня в письме четыре человека, — говорит он. — Это значит, что в системе отеля тоже четыре. Они не могут…

Он не договаривает. Внутри что‑то нехорошо подворачивается.

Если он сейчас признает, что «не могут», придётся признать и то, что происходит что‑то, выходящее за рамки его привычной геометрии.

— Андрюша, — голос Людмилы становится вдруг очень тихим. — Ты понимаешь, они мне показали камеры. Мы идём. А потом нас нет. Как в фильме. Только это не фильм. И… — она запинается, — и Диана. Она… как будто… как будто не удивлена.

— В смысле? — он резко выпрямляется. — Ты говорила с ней?

— Я… — она тяжело вздыхает. — Я… не уверена, с кем я говорила.

Фраза странная.

Андрей, который умеет держать в голове одновременно цифры по трём проектам, вдруг чувствует себя человеком, которому пытаются объяснить на новом языке, где он знает только базовые слова.

— Я вылетаю, — говорит он. Слывит свой голос со стороны и удивляется, насколько он твёрдый. — Скидывайте мне, где вы. Отель, контакты менеджера, всё. Я… разберусь.

Это звучит уверенно. Так он говорит клиентам, когда в проекте происходит очередной пожар.

На самом деле у него нет ни малейшего понятия, что он будет делать в чужой стране, в роскошном отеле, где люди исчезают между камерами.

Но признать это он не может.

— Тебе далеко лететь, — шепчет Людмила. — А они… они уже как будто решили за нас. Тут воздух какой‑то… неправильный. Как в больнице, где слишком чисто.

Андрей оглядывается на свою кухню.

Воздух здесь правильный. Он сам подбирал систему очистки. Фильтры меняются по графику. Аллергия давно не напоминает о себе. Никаких пылинок на столешнице — он проверяет автоматически, проводя пальцем. Чисто.

Ему вдруг вспоминается, как пару лет назад он сказал Диане: «Я не понимаю, как можно жить в хаосе. Всё должно быть под контролем».

Она тогда рассмеялась в камеру, сняла его и выложила сторис с подписью: «Мой контрол-фрик 😂».

Сейчас он впервые думает: а что, если контроль — это тоже просто форма страха?

— Я буду в Таиланде завтра, — говорит он. — Или сегодня ночью, если найду ночной рейс.

— Лети, — отвечает мать. — Только… только не верь им, ладно? Здесь всё вылизано так, что не за что уцепиться. Ты у нас умный. Ты увидишь.

Они прощаются.

Он кладёт телефон на стол и почти сразу набирает Диану.

Гудки идут долго. Слишком долго.

Он слушает пустой звук ожидания и смотрит на белые стены своей кухни, как на декорацию, которая в любой момент может оказаться картонной.

На пятом гудке звонок обрывается.

Появляется надпись: «Пользователь недоступен».

Андрей стискивает телефон в руке так, что костяшки белеют.

Секунда, другая. Рациональный голос внутри тут же поднимается, как дежурная смена:

«Ну, мало ли. Мог сесть телефон. Могла уйти от Wi‑Fi. Могли быть проблемы с роумингом. Это Таиланд, там всё через одно место.»

Он делает то, что всегда делает, когда тревога пытается выйти за рамки: открывает календарь.

Сегодня — вторник.

На день запланировано три созвона, один оффлайн с клиентом, вечером — просмотр презентаций. Он смотрит на эти блоки, как на фигурки на шахматной доске. Переставить? Отменить? Оставить?

Пальцы сами нажимают «перенести» на каждом событии.

Вместо «причины переноса» он пишет сухое: «Семейные обстоятельства».

Через минуту приходят первые ответные письма: «Конечно, Андрей, держите в курсе», «Если что‑то нужно, пишите». Он отвечает: «Спасибо, всё под контролем» — и чувствует, как от этой фразы внутри становится только хуже.

Он открывает вкладку авиабилетов.

Москва — Бангкок. Ближайший прямой — вечером, с прилётом утром по местному времени. Есть вариант с пересадкой, но тогда он выиграет максимум пару часов и потеряет силы.

Он выбирает прямой.

Кредитка проходит без отказа. В письме появляется подтверждение. В голове автоматически начинает работать логистика: такси до аэропорта, время на сборы, сколько часов сна удастся вырвать в самолёте.

И только потом до него доходит: он даже не знает, где именно сейчас Людмила. В каком крыле отеля, с кем.

Он пишет ей коротко: «Вылетаю сегодня. Буду завтра утром. Не подписывайте никаких бумаг. Всё, что дают, фотографируйте.»

Потом добавляет: «И не оставайтесь одна.»

Он читает последнее и стирает.

Слишком поздно быть заботливым.

Квартира, которую он так тщательно строил под себя, вдруг начинает казаться ему декорацией. Он ходит по комнатам, собирая вещи: документы, пару рубашек, лекарства от аллергии, зарядки. Каждый предмет ложится в чемодан рационально, почти бездумно.

В спальне на комоде — рамка с фотографией.

Она стоит там давно, настолько давно, что превратилась в часть фона: он перестал на неё смотреть. Сейчас взгляд цепляется.

На фото — они с Дианой и детьми на каком‑то более раннем курорте. Ещё до всех этих больших интеграций и больших кредитов. Тогда у него был пузатый старый чемодан, у неё — обычный купальник без логотипа бренда. Лера на фото совсем маленькая, на руках. Тимофей держится за штанину Андрея, хмурится на солнце.

Диана смеётся, запрокинув голову.

Она тогда ещё умела смеяться так, не проверяя, как это выглядит со стороны.

Андрей берёт рамку, протирает стекло от невидимой пыли.

Пыли, конечно, нет — домработница приходит два раза в неделю. Но движение само по себе — успокаивающее. Он привык знать, что любая грязь, любой след можно стереть.

Он ловит себя на мысли: а что бы он ответил, если бы сейчас кто‑то спросил, какая Диана «настоящая» — эта с фотографии, смеющаяся с мокрыми волосами и ребёнком на руках, или та, которая пишет «работаем 😉» из роскошного отеля, выкладывая отредактированные кадры?

Он не знает.

И от того, что не знает, внутри шевелится лёгкий, неприятный холодок. Он всегда считал, что правда — там, где голые факты: суммы в отчёте, количество постов, подписчики, вовлечённость. Всё, что можно посчитать. А чувства — это шум.

Теперь шум оказался единственным, что у него есть.

По дороге в аэропорт он несколько раз пытается дозвониться до Дианы.

Каждый раз — тот же результат: «Пользователь недоступен».

Он пишет ей:

«Ди, ответь. Мама говорит, что вы пропали. Я лечу.»

Потом ещё одно:

«Если это какой‑то твой дурацкий розыгрыш или коллаб, я…»

Он не дописывает угрозу. Стирает сообщение. Пишет другое:

«Мне страшно.»

Смотрит на это признание, как на что‑то чужое. Он никогда так не формулирует. Ни с ней, ни с кем бы то ни было.

Снова стирает. В итоге отправляет нейтральное:

«Я вылетаю. Буду завтра. Держись.»

Телефон остаётся немым.

Таксист болтает о пробках, о курсе доллара, о том, что «в Тае классно, брат, сам был — пляжи огонь». Андрей кивает, не слушая. За окнами — серые дома, рекламные щиты, знакомые развязки. Он знает каждый поворот, каждую ямку на этой дороге. Оно успокаивает и раздражает одновременно.

Перед въездом в аэропорт он чувствует лёгкое щекотание в носу. Потом второе. Непривычное.

Он чихает. Раз. Второй.

«Кондиционер в машине», — говорит себе.

«Смена температур», — поддакивает внутренний голос.

Он не вспоминает то время, когда аллергия была его ежедневным кошмаром: когда любое весеннее окно превращалось в пытку, когда пыль, шерсть, даже запах старых книг могли уложить его с астматическим приступом. Он долго вытеснял эти воспоминания, так же тщательно, как вытеснял многие разговоры с Дианой о её страхах.

Но тело помнит по‑своему.

В момент, когда он выходит из машины к стеклянным дверям аэропорта, в горле появляется едва ощутимое, но очень знакомое ощущение: как будто воздух стал на полтона тяжелее.

Он останавливается, смотрит на своё отражение в тёмном стекле входа.

Костюм, чемодан на колёсиках, чёрная сумка с ноутбуком. Идеальный, собранный мужчина средних лет, едущий решать «семейные обстоятельства».

«Ты у нас умный. Ты увидишь», — звучит в голове голос Людмилы.

Он делает шаг вперёд и входит внутрь.

В самолёте он почти не спит.

Сначала пытается работать: открывает ноутбук, читает письма, вносит правки в презентацию, будто это способ сохранить связи с нормальностью. Но слова расплываются. Графики теряют смысл. Всё, что не связано сейчас с Прапайоном, кажется ненастоящим.

Он открывает Инстаграм.

На её странице всё так же красиво. Последняя сторис — бокал на фоне заката. Последний пост — фото с ужина, где они вдвоём с детьми и матерью. Комментарии под ним продолжают множиться:

«Какая красивая семья!»

«Вы сияете!»

«Мечта.»

Андрей увеличивает картинку.

Разглядывает лица.

У Леры глаза чуть припухшие. У матери — сжатые губы. У Тимофея — какой‑то взрослый, настороженный взгляд. Диана — единственная, кто улыбается полноценной улыбкой. Но теперь, когда он знает, что произошло после этого кадра, улыбка кажется ему маской, натянутой на трещины.

Он замечает ещё одну деталь, на которую не обратил бы внимания раньше: зеркальная поверхность окна за их спинами. Там, в отражении, словно бы присутствует ещё одна фигура — чуть размытая, чуть не в фокусе. Высокая, в светлой рубашке. Он ловит себя на том, что вглядывается, пытаясь различить черты лица.

В какой‑то момент он замечает, что у него снова зудит в носу.

Воздух в салоне сухой, кондиционированный. Но нос чутко реагирует, как когда‑то в детстве на старую библиотеку с пыльными стеллажами.

Он откидывается на спинку кресла, закрывает глаза.

Внутри, под грубой оболочкой рациональности и сарказма, под слоями отчётов и ежемесячных планов, медленно растёт ощущение, которого он давно боялся больше всего:

ощущение, что на этот раз он ничего не контролирует.

И что его привычка «не раздувать проблему, пока нет фактов» обернулась тем, что фактов теперь может не остаться вовсе.

Глава 5. Прапайон встречает

Жара ударяет в лицо сразу, как только он выходит из прохладного коридора самолёта.

Андрей всегда ненавидел это ощущение — словно тебя накрывают влажным полотенцем. Воздух густой, пахнет керосином, тропической зеленью и потом сотен людей, стоящих в очереди на паспортный контроль. Он идёт по рукаву, держась чуть в стороне от плотного потока — рефлекс: не любить толпу.

В очереди он замечает, что вокруг почти у всех одинаковые лица.

Не в буквальном смысле, но в выражении: усталость, предвкушение, лёгкая раздражённость. Туристы в шортах, женщины в летящих платьях, дети, волочащие рюкзаки. Все приехали «отдохнуть», расслабиться. Он — нет.

Он сжимает в руках распечатку брони. Чёрным по белому: Prapaion Exclusive Resort — 4 guests. Это его первый аргумент в предстоящем разговоре. Бумага в руках — якорь.

Паспортный контроль проходит без проблем. Пограничница автоматически штампует паспорт, даже не смотря на него толком. Для неё он — очередной «Mr. Andrey», ещё один мужчина с российским паспортом, который летит в рай и не знает, что его ждёт.

В зале прилёта его уже ждут.

У выхода из зоны получения багажа стоит мужчина с табличкой: «LETSKAYA».

Андрей на секунду злится на то, что отель не потрудился исправить фамилию на мужскую. Потом понимает, что, возможно, это даже к лучшему: они ждали Диану. Получили его.

Мужчина в светлом костюме, с нейтральной улыбкой, делает шаг навстречу.

— Mr. Andrey Letskaya? — спрашивает он на удивительно чистом английском.

— Letsky, — автоматически поправляет Андрей. — Да.

— Добро пожаловать в «Прапайон», — мужчина чуть кланяется. — Меня зовут Тан. Я менеджер по работе с… — короткая пауза, — особенными гостями.

Слово «особенными» режет слух.

Андрей оценивает его взглядом: возраст около тридцати, идеальная стрижка, идеально сидящий костюм. На бейджике — Than W.