Глаза его сквозь стекла очков ярко сверкали, губы кривились от волнения. Он был до трогательности похож на голодного мальчика, и Зельда не могла отказать ему в поцелуе.

– Ах, Зельда, Зельда! – вскрикнул он, когда она высвободилась. – Вы не знаете, как я вас люблю. Вы – изумительная девушка!

На следующий день они снова отправились в поход по магазинам. Хорошенькая, крытая плюшем мебель для нового жилища, широкая кровать, одеяло, газовая печка, посуда, белье, зеркало, тысяча мелочей и, наконец, белый пушистый шарик, величиной с два кулака Зельды, с розовым носиком, розовым язычком и розовыми ушками, окрещенный «Джинджером».

– Ах ты, прелесть, прелесть! – шептала в пушистое ушко Зельда, подымая котенка к лицу и любуясь им. – Что бы я стала делать без тебя? Ты – мой единственный товарищ.

Ночью Джинджер спал на ее постели, свернувшись в клубочек, так что виднелся только розовый носик. А она зарывалась лицом в его белую шерсть и шептала: «Майкл!» И горячие слезы жгли ей щеки и капали на подушку.

Первые дни прошли в хлопотах. Понемногу все было расставлено, прилажено, и наступил день, когда она объявила Бойльстону, что она уже совсем устроилась и надо отпраздновать новоселье. Зельда – дочь повара – стряпала прекрасно и приготовила пир на славу. У них с доктором вошло в обычай завтракать и обедать вместе. Зельда, стараясь угодить ему, проявляла чудеса кулинарной изобретательности. Доктор, разумеется, рассыпался в похвалах и, в свою очередь, баловал ее, принося постоянно сласти, вино, сыр и разные подарки – книгу, пару шелковых чулок, браслет. Каждую неделю Зельда находила на своем столе двадцать долларов. Она теперь, здороваясь и прощаясь, постоянно целовала доктора. Ее трогало смиренное обожание, которое она читала в его глазах. «Он такой простодушный и славный малый», – думала она.

«Принцесса в башне» – называл он Зельду.

Она жила одна в огромном доме, и о ее существовании здесь знала только старуха Гоббс, приходившая убирать консультацию. Но миссис Гоббс была воплощенная скромность и преданность, и ее нечего было опасаться.

«Принцесса, заточенная в башню»… Это так романтично… Но в этом было щемящее душу одиночество… Глядя сквозь занавески на шумную, людную Маркет-стрит, Зельда воображала себя несчастной принцессой у окна тюремной башни. Жизнь – разочарование, жизнь – пуста и бесплодна. Такова, по крайней мере, ее жизнь. Она была узницей, находилась в зависимости от чужого человека. Этот человек, если она его чем-нибудь обидит, может выбросить ее на улицу. Следовало быть с ним любезной и милой.

3

В тот мартовский день Зельда в первый раз хладнокровно и трезво посмотрела в глаза будущему. Все эти три месяца она жила без цели, с одним только желанием: поскорее бы проходили дни. Майкл занимал все ее мысли, наболевшее сердце рвалось к нему, тосковало по его голосу, прикосновениям, по его любящим объятиям. Она больше не смела надеяться на то, что они снова соединятся. Все обстоятельства были против этого, но главной помехой был сам Майкл. Она знала его. Знала, что, как ни любит он ее, все же он не решится пойти против матери, а миссис Кирк уж постарается внушить ему презрение к девушке, которую выгнали ее собственные родные. Майкл для нее потерян. Он уже – прошлое. А сердце не перестает мучительно тосковать о нем… Теперь она связана с Бойльстоном, связана благодарностью, связана всем, что тот делает для нее, и той тысячью обыденных вещей, что они каждый день переживают вместе. Зельда выпрямилась и судорожно стиснула маленькие руки. Ей внезапно стало ясно, как крепко и окончательно она связана с доктором.

«Ну, и что такого, что она с ним связана! Он ей нравится. Он – простой, славный малый.»

Но эта неопределенно-одобрительная характеристика не помогла делу: будущее оставалось все таким же неясным. Мысль о докторе, как любовнике, была отвратительна Зельде. Но она была ему признательна и искренне хотела чем-нибудь отплатить за его доброту.

За ее спиной скрипнула дверь. Это Бойльстон пришел из своей консультации. Теперь входя, он никогда не стучал. Зельда отметила это про себя: еще один признак их все растущей близости.

Доктор был в превосходном настроении и весело потирал руки. От него слегка пахло карболкой.

– Ну-с, как поживает мой цветочек? Я выпроводил последнего больного и имею сильное желание запереть дверь и потушить свет, чтобы меня сегодня больше не беспокоили.

Он подошел к окну и обнял Зельду одной рукой. Она внутренне съежилась от этого прикосновения, но не отодвинулась. Стетоскоп, забытый доктором и висевший на шнурке, больно надавил ей на щеку, когда доктор прижал к груди ее голову. Запах карболки вызывал тошноту. Черный сюртук доктора, помятые складки белой сорочки, его светло-синий галстук, все подробности его костюма как-то особенно навязчиво сегодня вошли в сознание Зельды. Она подняла глаза и увидела как будто в первый раз его широкие красные губы и влажный блеск зубов, так как он улыбался ей. Она невольно отстранилась и отвернулась к окну, пытаясь скрыть отвращение. На минуту показалось, что это – какой-то новый, незнакомый мужчина. Она слышала, что он за ее спиной тяжело опустился в кресло, и несколько минут продолжала стоять у окна, не оборачиваясь. Кресло было его, вся квартира была его, все, включая и ее, Зельду, принадлежало ему. Чувство неприязни и усталости охватило ее. Мысли путались. Джинджер – вот кто ее неотъемлемая собственность! Она обернулась, чтобы посмотреть, где котенок… Бойльстон сидел в кресле, согнувшись, опустив голову на грудь. Зельда вгляделась – жалость проснулась в ней. Она подошла и ласково провела рукой по его волосам, но он не шевельнулся. В следующее мгновение она взяла обеими руками его большую руку и присела подле него на ручке кресла.

– Вы очень добры, доктор. И я так ценю эту вашу доброту ко мне.

Тот хмуро покачал головой.

– Ах, не благодарность мне нужна! Я хочу большего.

– Я даю вам все, что могу…

– Гм! – буркнул он и наступила многозначительная пауза.

– Да ну же, не надо! – нетерпеливо начала Зельда. – Я не люблю, когда вы хмуритесь и смотрите недовольно.

Она нагнулась и поцеловала доктора, и в тот же миг он обнял ее, стараясь заглянуть в лицо. Зельда слышала, как сильно билось его сердце.

– Господи, до чего я люблю вас! – сказал он страстно. – И отчего вы не можете полюбить меня?

– А что мы будем делать сегодня вечером? – торопливо переменила она разговор, освобождаясь от его объятий. Поправляя волосы, она увидела в зеркале, что он следит за ней.

– Поедем к Тортони или будем обедать здесь? Пойду, взгляну, что у меня есть в кладовой. – И она выскользнула из комнаты.

Когда она через пять минут воротилась, Бойльстон сидел в трагически-некрасивой позе, уронив голову на руки, с болтающимся на цепочке пенсне и нелепо торчащим над ухом стетоскопом. Зельда встала на колени у кресла и, отведя его руки от лица, увидела то, что ожидала: мокрые глаза и щеки.

– Доктор!

– Это ничего, Зельда, не обращайте внимания.

– Но…

– Я старый дурак, вот и все!

– Не говорите так!

– Я стар, стар, стар, Зельда, – стар для такой, как вы!

Она погладила его руку.

– Вы любите этого котенка? – спросил он, указывая на белый клубочек на постели.

– Люблю, конечно. Вы мне подарили его: я люблю вас обоих.

– А не появлялось у вас никогда желания, чтобы, когда вы гладите и ласкаете его, этот ваш любимец тоже стал ласкаться к вам, чтобы он научился любить вас так, как вы его любите?

Зельда не отвечала. Сидя у его ног, она глядела в его угреватое лицо с мокрыми слипшимися ресницами, – и снова жалость затопила ей сердце.

– Но, ведь, я люблю вас, – сказала она тихо.

– Не так, не так, как я хотел бы! Вы это знаете.

Минута молчания. Затем девушка поднялась и прильнула к нему, покоряясь его крепкому объятию, его жадным, горячим поцелуям.

Через несколько минут он сидел на диване в соседней комнате и с довольным видом наблюдал, как Зельда суетилась, накрывая стол к обеду. Куда бы она ни пошла, что бы ни делала, она чувствовала на себе его влюбленный взгляд. И ей это не было неприятно.

4

– Покойной ночи, Зельда.

– Покойной ночи, доктор.

– Отчего бы вам не называть меня «Ральф»?

– Я всегда и в мыслях называю вас «доктор».

– А вы не могли бы попробовать?..

– Я попробую… Не знаю… Это будет так непривычно.

Он улыбнулся и привлек ее к себе.

– Нам было чудесно сегодня вечером, правда? Ты счастлива, цветочек?

Она поежилась, отвечая несколько принужденной улыбкой.

– А я так счастлив, благодаря тебе, – продолжал доктор. – Я весь день ни о чем не в состоянии думать – только о тебе и о том, чем бы тебя порадовать.

– И вы всегда умеете это сделать.

– Зельда! – Она позволила ему снова обнять себя, и, прильнув головой к его груди, слышала, как бьется его сердце.

– Лучше бы вы уже шли домой!

– Но придет время, когда мне не надо будет уходить отсюда, правда?

Она покачала головой.

– В один прекрасный вечер ты скажешь: «да»! – настаивал он.

Но она все отрицательно качала головой.

– Ну, покойной ночи, дорогая.

– До свидания.

– Ты все-таки любишь меня немножко?

– Немножко…

– И когда-нибудь будешь любить больше, девочка?

– Надеюсь, что буду.

– Поцелуй же меня.

Ока снова подчинилась. Когда он, наконец, выпустил ее, шляпа его смялась и нелепо торчала на макушке. У него был пресмешной вид.

– До свидания, моя радость! Так ты скоро позволишь мне остаться?

– Покойной ночи!

Заперев за ним дверь, она постояла, пока не затих на лестнице шум его шагов. Машинально вошла в комнату, остановилась у окна. Улица была почти пуста. Она следила глазами за редкими прохожими. Потом, отвернувшись, хмуро посмотрела на беспорядок на столе. Посуду можно вымыть и завтра утром. Она терпеть не могла мыть посуду…

Впереди ночь. Свет уличных фонарей играл на потолке комнаты, рисовал отражение окна на белой стене напротив. Все предметы в комнате словно сторожили Зельду… Тишина… Над ней, под ней, вокруг нее… Молчание пустого дома… Подходящее место для привидений. Быть может, души умерших людей, что приходили сюда в течение двадцати-тридцати лет гнуть спину с утра до вечера, навещают в виде призраков этот старый дом? Мертвецы неслышно скользят по лестницам и конторам…

Сделав над собой усилие, она отогнала эти жуткие представления, и мысли ее вернулись к Бойльстону. Он был так добр к ней, он любил ее… Он был трогателен… и стар… Она представила себе его редеющие волосы, белый жилет, немного засаленный у карманов… складочки на сорочке…

О Майкл, Майкл, застенчивый, улыбающийся Майкл! Она вспомнила его сильные молодые руки, обнимающие ее, вспомнила его чистые, свежие губы… Горячие слезы обожгли ей щеки.

– Майкл!

Мертвая тишина вокруг давила на нее. Одна! Одна среди этих стороживших ее стен!

– Майкл!!!

Тихие, крадущиеся шаги у двери, ручка замка шевелится как будто…

Зельда вскакивает, прижимая руки к дико стучащему сердцу.

– Доктор, доктор, доктор, – стонет она.

Молчание. Никого. Потревоженный котенок шевелится подле нее.

Она хватает его и прижимает к себе. Испуганная маленькая девочка средь зияющего мрака ночи, одна в огромном нежилом доме.

5

В день, когда Зельде минуло восемнадцать лет, Бойльстон повез ее обедать в отдельном кабинете у Тортони, и Зельда в первый раз в жизни пила шампанское. Доктор был еще более обычного щедр и нежен в этот день. Он подарил ей золотые часы, золотую булавку в виде бантика, которую собственноручно приколол к ее шелковой блузке. Сверх того дал ей целую горсть золотых монет по двадцать долларов, чтобы она купила на них, что ей захочется. С этого дня она сама себе госпожа – сказал доктор. Дядя больше не имеет власти над ней.

Эту ночь он оставался с нею до утра, под условием, что не тронет ее. Он сдержал слово, и они проболтали всю ночь, как добрые друзья. Через несколько дней он снова настоял на том, чтобы остаться у нее. На третью ночь она сдалась – и наутро чувствовала к себе ненависть и презрение. Весь день просидела на одном месте, судорожно сжимая пальцы и неподвижно глядя в пространство, а слезы текли и текли по ее щекам… Она чувствовала себя оскверненной, опозоренной навеки.

– О Майкл, Майкл, Майкл, – как я могла?! Как я могла быть такой мерзкой, недостойной твоей любви, как я могла изменить тебе?!