– Это все? – спросила Бесси, не оборачиваясь, а когда она все же встала, ей потребовалось для этого немало усилий и времени. Ростом она была примерно метра полтора или чуть выше, а весила, очевидно, килограмм сто двадцать, из-за чего казалась поперек себя шире. На вид ей было лет сорок пять, и румяна уже не могли замаскировать морщины – свидетельства прожитых ею лет. При малейшем движении раздавался звон ее металлических украшений, такой, наверное, издавала бы рождественская елка, если бы могла передвигаться. На шее у Бесси блестело чуть не с десяток ожерелий, а на каждом запястье – примерно столько же браслетов. На пальцах сверкали кольца, на некоторых по две-три штуки. Одета она была в пропотевшую красную безрукавку, причем лифчик отсутствовал, и в шорты из лайкры. Туго натянутые и прозрачные, они пытались опоясать ее талию, и лифчик при таком наряде явно бы не помешал, чтобы подтянуть грудь. Стена за ее спиной была сплошь упакована пачками сигарет, жевательного табака и порнографическими журналами. Рекламный листок возвещал: «Эластичные трусы – то, что надо, и я сама в этом убедилась».

– Приветик, мой сладкий!

– Вы поздновато открываетесь, – заметил я.

– Милый мой, да мы всегда открыты. Все уик-энды! Все праздники!

Бесси слегка откинула голову назад и, мило улыбнувшись, протяжно пояснила:

– Мы ведь оказываем все услуги! – и, помолчав, осведомилась: – Хочешь, чтобы сменили топливо?

Ее интонация, однако, подсказывала, что имеются в виду вовсе не автомобильные нужды.

– Нет, мэм, спасибо! У меня в этом отношении все в порядке, но хотелось бы выпить кофе и, если есть, не помешала бы плюшка с корицей.

Рядом с кофейником висело еще одно объявление: «Чашка со льдом – бесплатно. Плевательница – 1 доллар». Когда я отвернулся, чтобы его прочитать, Бесси навалилась на стойку всей своей тушей, словно самка кита в телепередаче «Морской мир»:

– Знаешь, смех да и только, но все здешние очень любят жевать лед.

Стены в магазинчике были зеркальные, так что было видно, как она подтянула вверх безрукавку, вытерла рот, схватила тюбик губной помады, лежавшей на кассовом аппарате, и наложила на губы два жирных слоя темно-красного цвета.

– Оно и видно.

Откинувшись назад, Бесси внимательно оглядела мою фотокамеру:

– Большая! – и трижды попрыскала себя двумя разными духами, а потом поднесла к лицу зеркальце и, выпятив губы, словно для поцелуя, тронула их слегка и розовой помадой. – А ты все время носишь с собой эту штуку?

– Да, я редко куда-нибудь езжу без нее.

– Ха, да ты тот еще живчик, – и она хлопнула себя по колену, отчего жирное бедро затряслось, как желе. – Понимаешь, о чем я?

Я улыбнулся, внимательно ее разглядывая: да, она жила стремительно, без оглядки, но ей приходилось несладко, все доставалось с трудом, и эта бензозаправка была единственной ее опорой в мире.

– Да, вроде того.

– А тебе не тяжело повсюду таскать свою камеру?

– Да ко всему привыкаешь, как, например, к очкам. Я и думать об этом позабыл.

Женщина опять перегнулась через стойку:

– Ты, значит, фотограф или кто-нибудь вроде того?

Маленький ковбой уселся на пол рядом с полкой и сунул в рот сразу три пластинки жвачки, бросив фантики на пол. Теперь он с трудом мог закрыть рот, в уголках которого пузырилась розовая слюна.

– Я часто фотографирую по работе, но в остальные дни снимаю для собственного удовольствия.

– Понимаю, – и женщина кивнула, – расскажи еще что-нибудь об этом, а то теперь большинство покупателей ходят с фотоаппаратами. Всякими: большими, маленькими, тридцатимиллиметровками, цифровыми, а у некоторых даже есть кинокамеры. Я всяких навидалась, разных форм и размеров, – и она мотнула головой, – а есть такие, которые на треноге, но вот эта, – и, упершись рукой в бедро, другой она указала на мою фотокамеру, – эта очень хорошая. Сколько же она стоит?

Я снял фотокамеру с плеча и продемонстрировал ее хозяйке:

– Ну, скажем так: вам пришлось бы продать уйму галлонов бензина, чтобы купить вот такую. Вот, взгляните!

– Дорогуша, – Бесси вскинула голову, поглядев на меня снизу вверх, – я продаю не только бензин, много чего повидала, но вот как действует эта штука – невдомек. Да я сама чувствую себя так, будто меня все время снимают.

Я снова надел ремень от фотокамеры на плечо.

– Ну, значит, все в порядке, – и я потянулся за булочкой с корицей.

Пока ее рука машинально скользила по грязным кнопкам кассового аппарата, мальчуган на цыпочках прокрался у меня за спиной поближе. Бесси значительно взглянула на меня, и я тоже скосил глаза на мальчишку, шепнув ей:

– Я тоже когда-то так же любопытничал.

Она улыбнулась и уселась поудобнее, а я поставил кофе, блюдце с булочкой и жестянку с бобами на стойку:

– Давайте я расплачусь за все это и за бензин…

Но Бесси, вытянув шею, наблюдала за тем, как мальчуган исподтишка коснулся спусковой кнопки на камере, и я разглядел на ее тройном подбородке капельки от духов. Так мы и стояли в молчании, когда в ушах у меня зазвучал голос:

«Послушай, дитя, она ведь тоже Божье создание со всеми своими потрохами, так что не суди только по внешнему виду. Господу Богу все равно, как она выглядит. Он все равно проникнет в ее душу и в наши души тоже, и сделает это любым путем. Прими эту женщину такой, как она есть. И лучше сними очки».

– Да, мэм, – кивнул я и подумал, что мисс Элла вот уже пять лет как умерла, но все равно осталась рядом.

Если нажать на кнопку быстрой перемотки, то исчезает десять кадров в секунду. Добавьте к этому тот факт, что я никогда не отключал свою камеру совсем. А это означало, что когда мальчишка изо всей силы нажал на кнопку перемотки, словно запускал в космос ракету, половина катушки исчезла за одну секунду. Столь стремительное развитие событий испугало маленького ковбоя, и он вздрогнул, словно наступил на любимую лягушку и раздавил ее. Я присел рядом на корточки и заглянул ему в лицо, раздувшееся от непомерного количества жвачки за щеками и запачканное липкой розовой слюной. Лицо это выражало ужас. И одновременно такой же глубочайший восторг. Я поднес камеру к его рукам и прошептал:

– Раз мы с тобой это все начали, значит, должны все и закончить. Теперь, когда будешь тыкать пальцем, подержи его на кнопке подольше, и сосчитай до двух. Действуй как в прошлый раз, давай, вперед!

Мальчишка просто онемел от волнения. Весь красный, с прилипшей к зубам жвачкой, поняв, что ему предстоит совершить некое замечательное действо, он лишь кивнул и, пробормотав невнятное «да, фэр», осторожно приложил палец к камере, словно читал текст по системе Брайля. Когда он наконец нащупал кнопку, его глаза радостно вспыхнули, будто он наткнулся в коробке на последнее печенье.

И он нажал!

За три с половиной секунды перед нами промелькнуло тридцать шесть хорошо отснятых кадров. Мотор остановился, а потом катушка начала автоматически разматываться в обратную сторону. Мальчик отшатнулся, сунув руки в карманы, и осмотрелся, словно ожидая удара.

– Порядок, – шепнул я ему, – а теперь мы его снова запустим. Смотри!

Мальчуган наклонился вперед, гоняя языком жвачку между щеками, что требовало некоторых усилий, – и стал внимательно слушать. Перемотка остановилась, и я открыл заднюю стенку, вынул пленку и заправил конец. Я проделал знакомую мне процедуру в десятитысячный раз, но теперь в присутствии своего юного приятеля:

– Вот, держи-ка. Ты хорошо со всем справился на первый раз, и мы сейчас посмотрим вот в этот маленький глазок и выберем то, что захочется снять.

Держа игрушечный кольт в одной руке, а в другой пленку, маленький ковбой посмотрел на нее так, словно это была его лягушка, которую я воскресил. Я похлопал его по плечу, а женщина за кассой объявила:

– С тебя ровно сорок семь долларов!

– А за это? – и я указал на кофе и булочку.

– Нет, медовый мой, кофе за мой счет, и булка тоже, да она и черствая совсем. И бобы эти гадкие бери задаром. Я ведь заработала на бензине. И не говори, что кофе был хороший!

Она взглянула на мальчика и взмахнула короткой жирной рукой:

– А ты, парнишка, ноги в руки, валяй отсюда вон через ту дверь, пока не поздно.

Малыш испуганно поглядел на нее, потом на дверь туалета, сунул пленку в карман и со всех ног бросился к двери, за которой его матушка уже, наверное, домывала руки. Из его кармана при этом выпали четыре полоски жвачки и множество разноцветных фантиков.

– Спасибо, Бесси, – прошептал я и, взяв стакан с кофе, булочку и жестянку бобов, направился к выходу.

– Миленький, – оглянулась она, – ты всегда заезжай, когда бензин потребуется. В любое время, первый галлон будет бесплатно. И камеру не забудь!

Я толкнул задом дверь, прозвенел коровий колокольчик, висевший на обветшавшем шнуре, и хозяйка тут же уткнулась в телевизор, но, снова взглянув на мальчика, подняла телефонную трубку и, не глядя в книжку, набрала восьмизначный номер:

– Привет, Джордж, это Бесси. Мне хочется еще один браслетик, номер 217. Оставь для меня.

И в тот же момент в нижнем левом углу под телевизором, где помещался счетчик, появилась строка: «Звони: осталось двадцать три минуты».

За время моего пребывания у Бесси поднялся сильный ветер, небо затянули облака, скрыв октябрьскую луну. Стало заметно холоднее. Эта ночь, 4 октября, была еще все-таки довольно теплой, термометр, наверное, показывал градусов десять. Я посмотрел на небо, вдохнув влажный воздух – приближался дождь, – и подумал, что диктор, объявлявший погоду, не ошибся. Да, дождь будет обязательно. А может быть, и ураган.

К счастью – хотя одновременно и к сожалению, – я знал, что́ такое ураган. Пять лет назад, сразу после похорон мисс Эллы, Док направил меня на неделю к ученым из НАСА, которые изучали природу ураганов, бушующих на кукурузных просторах Среднего Запада. Ученые из той команды были, подобно мне, молоды, очень энергичны и наивны, как легендарный Пекос Билл^[6], мечтавший укротить ветер с помощью лассо. Мы все подружились. Возможно, что даже чересчур: они из-за наших посиделок потеряли багажный фургон стоимостью в миллион долларов, да и все мы весьма пострадали. Когда, утихая, ураган задел амбар над подвалом, где мы спасались, тот исчез с лица земли. Одна грязь и только – вот что от него осталось. Я в тот момент одной рукой закрывал крышку люка, а в другой держал фотоаппарат, и в результате я раздробил запястье, сломал несколько ребер и заработал огромный шрам над правым глазом, который потом на снимке выглядел довольно красноречиво. И рана, и последствия были серьезными, так что я надел на глаз повязку и целый день провел в ожидании худшего.

Когда Док в Нью-Йорке получил снимки, он немедленно разместил их в Интернете, и через несколько дней они появились на обложках трех ведущих американских журналов, включая «Тайм» и «Ньюсуик», и еще в семнадцати газетах Среднего Запада. А «Ридерс дайджест» даже прислал в мой подвал своего корреспондента из Лондона, раздражительного, угрюмого новозеландца, автора ста пятидесяти красочных историй, чтобы он потом поведал читателям обо всех ужасающих подробностях случившегося. Через месяц, когда я стоял в очереди в магазине, то из бегущей строки телевизионных новостей узнал, что его рассказ о моем приключении занял первое место в списке подобных печатных материалов, опубликованных в Соединенных Штатах. Это сделало меня известной фигурой в газетном мире, но, если честно, я обязан своей популярностью прежде всего Доку. Когда я дома залечивал свои раны, он мне позвонил:

– Сынок, я занимаюсь этим бизнесом сорок лет и многое повидал, но ты просто настоящий счастливчик! Ты, правда, еще не самый лучший мастер, но можешь им стать. Не знаю, каким образом тебе это удается, но ты управляешься с камерой почти как волшебник. Это уже на грани искусства, и ничего лучше я пока не встречал!

Однако, если бы он знал всю правду, то не слишком бы удивлялся. О да, я снимал и, может быть, постоянно в этом деле совершенствовался, но если бы ему стало известно, что в это время происходило в моей голове, то, может, он не так сильно удивлялся бы.

Я повесил трубку и в тишине снова услышал голос мисс Эллы:

«Ты даже не думай об этом, не позволяй себе бахвалиться. Кому многое дано, с того многое и спросится».

«Да, мэм».

Я опять обогнул лужу и сел в свой грузовичок, положив камеру на сиденье – в тот самый момент, когда восемнадцатиколесный автофургон повернул к парковке, прогудел и подался назад. Еще одна заправка! Бесси взглянула вверх на это великолепное творение рук человеческих, и ее пальцы запорхали по кнопкам кассы.

В красной бейсбольной кепке, туго натянутой на уши, из туалетной комнаты наконец-то вышла мать мальчугана. Она подобрала с пола обертки от жвачки и положила на стойку вместе с пакетом от инжира и парой бутылочек из-под содовой. Кепки у матери и сына были одинаковые. Окна машины запотели, и я не мог как следует разглядеть женщину, но одно не вызывало сомнений: мать и сын были не похожи.

Я вставил ключ зажигания, подождал, пока прогреется мотор, и отмахнулся от мисс Эллы, которая начала цитировать из Нового Завета.

«Нет, мэм, я возвращаюсь домой».

Бесси смела со стойки мусор и заковыляла к черному ходу, а я снял крышку со стакана кофе, прислушиваясь к тому, как Максимус пытается что-то выскрести из-под металлической двери.

Отпив большой глоток кофе, я почувствовал, как тепло согревает мне горло и желудок, но Бесси права: кофе, конечно, ужасный, хотя кофеин там все-таки присутствует.

Нажав на газ, я рванул с места, повернул на север и вскоре, слыша только щелканье спидометра, снова стал думать о том, о чем размышлял в последние три дня. Вообще-то я думал об этом постоянно вот уже девять месяцев, и эта мысль оттесняла все остальные, опережая их, с какой бы скоростью я ни мчался на машине, летел на самолете или спасался от нее бегом. После девяти бурных лет жизни на дорогах – а я каждый год проводил в пути сорок недель – я побывал в сорока пяти странах, став обладателем весьма потертого паспорта. Я перенес с десяток прививок от дизентерии, малярии и тропической лихорадки, отснял десятки тысяч снимков, обеспечил фото для сорока семи американских и международных журналов, сделал бесчисленное количество фотоиллюстраций для множества газет по всей стране и теперь думал, как со всем этим покончить. Как вывести свою камеру из этой игры. И навсегда! Этот наркотик больше не действовал на меня. Как выразился однажды врач Гибби, я находился «за пределами эффективного воздействия данного лекарства». Я должен был бы предвидеть такой финал, ведь то же самое я уже испытал с игрой в бейсбол. Разумеется, в том случае посодействовала травма, именно поэтому я перенес расставание с игрой легче, нежели можно было предположить, однако правда остается правдой: большая часть лекарств, если принимать их достаточно долго, действуют с течением времени все слабее и, наконец, перестают помогать вообще. С той поры, как я доставил Мэтта к порогу лечебницы, в которой работал Гибби, я, между прочим, уже и сам вполне познал воздействие разнообразных наркотиков.

Где-то в пути, под сенью сосен, в мои дорожные размышления снова вторглась мисс Элла:

«У меня только один вопрос!»

– О’кей, но только пусть он будет один-единственный.

«А кого тебе напоминает тот мальчик на заправке?»

– Так я и знал, что вы меня об этом спросите!

«Такер, я задала тебе вопрос!»

– Ну, я слышал!

«И не груби мне! Кого же напоминает тебе этот мальчик?»

Сосны обступили дорогу с обеих сторон, и казалось, что я еду по глубокому и мрачному ущелью.

– Он напоминает мне меня!

«Да, именно тебя!»

Я поправил вентилятор и повернул руль:

– Но все же есть разница!

«В чем же она состоит?»

– Я все же кое-что сделал для этого мальчугана в красной кепке. То, чего Рекс никогда не делал для меня.

«И что же это такое?»

Мысленно я снова увидел встреченного мальчишку: кепка задом наперед, рот набит жвачкой, из карманов сыплются разноцветные обертки, ладони плотно лежат на блестящих рукоятках двух кольтов, коленки в ссадинах, на правой щеке грязное пятно. Но еще у него были большие любознательные глаза: ну самый настоящий мальчишка, и, между прочим, красивый.

– Я сделал так, что он улыбнулся.

С минуту мисс Элла хранила молчание, раскачиваясь взад-вперед в кресле-качалке возле горящего очага, с пледом на зябнущих ногах, а потом произнесла:

«Да, и это была улыбка благодарности».

У перекрестка я свернул на дорогу, ведущую к дому, до которого оставался только час езды. Дорога шла вверх по холму. От бензоколонки я уже отъехал миль на десять. В зеркальце заднего обзора я заметил «Вольво», который мчался по скоростной дороге.