Предисловие переводчика

После «Домби и сына» лондонская публика в последнее время с особенной благосклонностью приняла два романа, вышедшие один за другим: «Vanity Fair» («Базар житейской суеты»^[1]) и «Jane Eyre, автобиография». Первый из этих романов принадлежит г. Теккерею, известному сатирическому писателю; но автор последнего неизвестен до сих пор. Английская публика догадывалась, что «Джейн Эйр» написан гувернанткой г. Теккерея, которому и посвящена эта автобиография при втором ее издании; но некоторые не без основания подозревают здесь участие совсем не женского пера. Не бесполезно заметить, что этот роман по своей основной мысли совершенно противоположен знаменитому произведению Теккерея. В обоих романах главное действующее лицо – гувернантка, девушка, круглая сирота, обязанная собственными средствами устраивать карьеру своей жизни; но в характерах этих двух героинь нет ничего общего.

Часть первая

Глава I

В тот день нельзя было гулять. Поутру мы бродили около часа по мокрым тропинкам чахлой рощи; но вскоре после обеда (миссис Рид, когда нет гостей, обедает рано) небо, при холодном ветре, заволоклось мрачными тучами, разразившимися проливным дождем, и, разумеется, в такую погоду слишком безрассудно было переступать за порог дома.

Тем лучше. Я никогда не любила длинных прогулок, особенно в холодные вечера: неприятно возвращаться домой в сырые сумерки с окоченелыми ногами и руками, без перчаток и в промокших башмаках, тем страшнее, что тут же, среди дороги, принуждена бываешь слушать неугомонное ворчанье няньки Бесси, сознавая в то же время физическое превосходство перед собой Элизы, Джона и Джорджианы.

Элиза, Джон и Джорджиана, дети миссис Рид, увиваются теперь в гостиной около своей маман. Миссис Рид сидит на софе подле камина, облокотившись на подушки. Она любуется на резвых детей и, как счастливая мать, на этот раз не плачет, не бранится, не кричит. Мне, однако ж, запрещено своим присутствием дополнять веселую группу. Миссис Рид объявила строгим и решительным тоном, что она вынуждена держать меня в почтительном отдалении, по крайней мере до тех пор, пока из донесений Бесси не будет очевидно, что я мало-помалу приобрела себе свойства, присущие детской любящей натуре. Если я не сделаюсь простодушнее, искреннее, нежнее и добрее, миссис Рид вынуждена будет лишить меня естественных привилегий, которыми могут пользоваться только скромные и почтительные дети.

– Что ж вам обо мне рассказывала Бесси? – спросила я.

– Джейнни, я терпеть не могу сплетен! – отвечала миссис Рид. – Скромное дитя не должно позволять себе дерзких расспросов. Ступай, сядь где-нибудь в углу и не говори ни слова, пока не научишься говорить умнее.

Я прошмыгнула в смежную маленькую комнату, куда обыкновенно подавали завтрак. Там, между прочим, находился книжный шкаф, загроможденный, кроме книг, разными изделиями детского досуга. Я выбрала для себя иллюстрированный томик в красивом переплете и, взгромоздившись на окно, расположилась на нем очень удобно, как падишах с поджатыми ногами. Для большего комфорта я опустила оконный занавес из красной камки и, таким образом, защитила себя со всех сторон в этой двойной ограде.

Складки малинового драпри скрывали меня от любопытного взора с правой стороны, между тем как по левую руку толстые и прозрачные звенья стекол защищали меня от ноябрьской стужи, не заслоняя дневного света. Перелистывая книгу, я старалась в то же время изучить окружающие меня виды. Вдали, на омраченном небе, проносились облака, взапуски перегоняя друг друга; вблизи, перед самым окном, расстилался мокрый луг, и кое-где таращились завядшие кусты, поливаемые крупными каплями дождя.

Я перелистывала Бьюикову «Историю британских птиц»^[2]. Говоря вообще, текст книги занимал меня очень мало; однако ж, несмотря на детское легкомыслие, я не могла не обратить внимания на некоторые вступительные страницы, служившие объяснением картинок. Особенно заинтересовало меня описание морских птиц и одиноких пустынных скал и мысов, на которых они живут. Понравились мне также очерки холодных и печальных берегов Лапландии, Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Гренландии, Исландии. Обо всех этих странах, скованных мертвящим влиянием вечных вихрей, бурь, морозов и снегов, я составила свою собственную идею, странную, дикую, но тем не менее чрезвычайно впечатлительную для детской головы. Каждой картинкой объяснялась какая-нибудь повесть, нередко слишком таинственная и загадочная, по крайней мере столько же, как сказки няньки Бесси, которые она рассказывала по зимним вечерам, когда ей случалось быть в хорошем расположении духа.

С этой книгой на коленях я была совершенно счастлива и боялась только, как бы не вздумали прервать моих занятий. Мое счастье окончилось слишком скоро: кто-то с шумом отворил дверь этой комнаты и вошел.

– Эй! Эй! Сударыня-брюзга! Где ты?

Это был резкий, пронзительный голос Джона Рида, который, сделав несколько шагов, остановился среди комнаты: ему показалось, что тут не было никого.

– Куда ж она запропастилась? – кричал Джон, обращаясь к своим сестрам. – Лиззи! Жорджи! Здесь совсем нет этой взбалмошной девчонки: скажите маменьке, что она выбежала на улицу, несмотря на дождик. Экая дрянь!

– Хорошо, что занавесь задернута, – подумала я, – он довольно слеп и бестолков и авось не отыщет меня в этой засаде. – Но через минуту вошла Элиза, оглянулась кругом и сказала:

– Она, верно, на окне, Джонни, надо посмотреть.

И я немедленно спрыгнула на пол, устрашенная при одной мысли, что братец Джонни будет меня тащить.

– Чего тебе надобно? – спросила я смелым голосом, выпрямляясь во весь рост.

– Ты должна была сказать: «Что вам угодно, господин Рид!», – отвечал рассерженный мальчишка. – А мне угодно, во-первых, чтобы ты подошла сюда на расправу.

С этими словами он сел в кресло на другой стороне комнаты и сделал повелительный жест, чтоб я остановилась перед ним.

Джону Риду было четырнадцать лет, и он уже давно учился в школе. Я была моложе его четырьмя годами и казалась в сравнении с ним настоящим ребенком. Дюжий, толстый, широколицый и широкоплечий, он сформировался слишком рано, и никто на вид не дал бы ему менее восемнадцати лет. Привычка обжираться за столом сделала его желчным и сообщила его отвислым щекам какое-то зверское выражение. Глаза его, заплывшие жиром, обличали бессмыслие скота, самодовольного и бесстыдного. Ему на этот раз следовало быть в школе; но матушка «в уважение к его слишком нежному здоровью» взяла его домой месяца на два. Мистер Мильс, школьный учитель, утверждал, что дитя могло бы наслаждаться совершеннейшим здоровьем, если бы ему поменьше присылали сдобных пирожков и разных затейливых сластей; но материнское сердце не довольствовалось таким грубым объяснением, миссис Рид была уверена, что шафранный цвет ее сынка гораздо естественнее объясняется чрезмерным прилежанием к школьным трудам и, может быть, еще чрезмерною тоскою его нежной любящей натуры, оторванной от домашнего крова.

Джон Рид не слишком любил свою мать и сестер и питал решительное отвращение ко мне. Он бранил, тормошил и наказывал меня не два или три раза в неделю, не однажды или дважды в день, но решительно всегда, каждый день и почти каждый час. Я боялась его всеми силами души и трепетала всеми членами при одном его приближении. Случалось даже, что я чуть не падала в обморок от страха. При всем том не было для меня никакой защиты против его угроз и наказаний; слуги боялись оскорбить своего молодого господина и не принимали моей стороны, а миссис Рид была слепа и глуха к неистовым проделкам своего сынка: она никогда не видала, что он меня бьет, никогда не слышала, как он издевается надо мной, хотя то и другое нередко происходило в ее присутствии.

Привыкнув к беспрекословному повиновению, я немедленно подошла к креслу, где сидел мой мучитель. Минуты три мистер Джон забавлялся тем, что высовывал свой длинный язык из широкой пасти и дразнил меня разными отвратительными гримасами. Это было только прелюдией, за которой, я знала, должны последовать удары. Я стояла молча, склонив голову, и душа моя в эту минуту была проникнута непобедимым отвращением к безжалостному и гадкому мучителю. Не знаю, прочел ли мистер Джон это чувство на моем лице, только, не говоря ни слова, он ударил меня со всего размаха. Я зашаталась и отпрянула от его кресла на несколько шагов.

– Это тебе подарок за твой бесстыдный ответ мамаше, – сказал молодой изверг, – за подлое укрывательство от меня на окне и, наконец, за твой наглый взор, который ты теперь осмелилась бросить на меня, негодная крыса!

Привыкнув к этим позорным выходкам, я никогда не решалась на них отвечать ни взором, ни жестом, ни словами. Вся забота моя была лишь в том, чтоб мужественно перенести удар, который неизбежно следовал за обидой.

– Что ты делала за этой занавеской? – спросил мистер Джон.

– Читала.

– Покажи книгу.

Я воротилась к окну и принесла.

– Тебе нет дела до наших книг, негодная тварь. Маменька говорит, что ты нам не ровня. Вот сейчас я научу тебя, как рыться по моим шкафам, ты ведь знаешь, что все эти книги мои, и весь дом скоро будет мой. Стань подле двери, дальше от окон и зеркал.

Я исполнила приказ, не понимая сначала, в чем состояло его намерение, но увидев, что он встал и размахнулся книгой, отскочила в сторону и закричала во всю мочь, – бесполезный крик!

Книга попала мне в висок; я зашаталась и прислонилась окровавленной головой к дверям. Вскоре нестерпимая боль и страх уступили место другим чувствам.

– Жестокий, безжалостный злодей! – вскричала я. – Ты хуже Нерона, Калигулы и Тиберия!

Я читала римскую историю Голдсмита^[3] и хорошо была знакома с ее действующими лицами, к которым теперь, по моим понятиям, под стать пришелся мой мучитель.

– Что? Что? – закричал он. – Неужели она осмелилась это говорить мне? Элиза, Джорджиана, слышали вы, как она говорит? Позвать сюда маман, но наперед я сам…

Затем он опрометью бросился ко мне и вцепился в мои волосы. На этот раз я пересилила свой страх и отважилась на борьбу. Не помню хорошенько, что я делала своими руками; но изверг называл меня крысой и кричал во весь рот. Вскоре подоспела к нему помощь: Элиза и Джорджиана сбегали за миссис Рид, которая немедленно выступила на кровавую сцену в сопровождении няньки Бесси и горничной мисс Аббо. Когда нас разняли, я услышала слова:

– Боже мой! Боже мой! Что это за фурия! Что это за гадина! Кто бы мог вообразить такую страшную картину! Она готова была растерзать и задушить бедного мальчика!

Затем миссис Рид прибавила выразительным тоном:

– Отведите ее в красную комнату и заприте.

Четыре сильные руки набросились на меня как на душегубку и, схватив за ноги и шею, поволокли меня наверх.