Цитаты из книг автора «Бусейна аль-Иса»

книги, которые пытались научить читателей секретам счастья и успеха, — словом, книги, которые его совершенно не интересовали. Что касается библиотеки Главы Департамента, то она, конечно, ему нравилась, но не до такой степени, чтобы считать ее величайшей в мире. Где-то должна быть и большая библиотека, больше, чем здание Дома Победы или Министерство Правды. Библиотека, от которой бы закружилась голова, вечный храм, попав куда, он мог — если повезет — потерять сознание, как герои прочитанных им романов, когда сталкивались с Абсолютом. И тут Цензора осенило: библиотека — это самое близкое, что было у человечества, к идее Абсолюта.

никогда в жизни не видел ни одной настоящей библиотеки. Даже в книжных магазинах не продавали приличных книг, там можно было купить сигареты, воду, сэндвичи с индейкой и брюки цвета хаки. Это были супермаркеты, в которых книги стояли вперемежку со всем остальным, книги, полные нелепых откровений и заявлений

Строки прилипли к его памяти, как будто к ним были приделаны липучки. Он мог вспоминать целые абзацы, словно читал эту книгу всю свою жизнь. До «Зорбы» деревья, кусты и травы на улице были безымянными, но теперь он называл их по именам, которые вычитал в книге: смоковница, рожковое дерево, заросли тростника, коровяк. Мир воссоздавался на его глазах, как будто только что произошел Большой Взрыв и он оказался первым человеком на планете Земля, который придумывал названия всему сущему. Конечно, ему было известно, что Правительство давно выполнило эту работу. И в горле у него застревали слова, которые он никогда не сможет произнести вслух. У него уже начали проявляться симптомы болезни. Его стали привлекать книги сами по себе, и он тайком доставал их из сумок и коробок, которыми были уставлены коридоры Департамента, и тайком же на своей машине вывозил домой. Это были книги, которые, как ему казалось, он непременно должен прочитать, книги, которые были ему особенно нужны, которые звали его по имени. А что, если бы они попали к другому цензору? Нет! Эти книги выбрали его, они проникли в его гардероб, а потом и в кровать, и выгнали его жену. Сбылось все, о чем его предупреждали: он стал кем-то другим.

Он прочитал, что Зорба взломал оболочку жизни и пробрался прямо к ее сути, и тогда ему подумалось: быть может, он сам многое упускает, оставаясь на поверхности. Хуже всего были строки, в которых говорилось о том, что находится на самой глубине мира: «Лучше оставь людей в покое, хозяин, не пытайся открывать им глаза, а то они их еще и вправду откроют. И что ж тогда увидят? Одни только беды да напасти. Пусть лучше спят и видят сны». Но Цензор не был уверен в том, что видит. Он чувствовал, как перед ним треснула тонкая скорлупа языка, за которой скрывались непристойности, богохульство, подстрекательство к переворотам и многое другое, и проступил другой мир — тонкий и странный, мир, к которому он так хотел прикоснуться.

Он приступил к чтению рано, не закончив обучение, только ознакомившись с «Руководством по правильному чтению» несколько раз. Цензор был уверен: он понял все, что там написано, но нечто все-таки ускользало от него. Язык не был гладкой поверхностью — это была губка. Однако никто здесь не разделял его мнения, ведь то, что не существует на поверхности, не существует в принципе, а если система отрицает существование той или иной идеи, то это потому, что этой идеи просто не существует.

В памяти всплыл образ Первого Цензора, барабанящего пальцами по столу и повторяющего: «Язык сам по себе гладок. Никаких неровностей. Хотя нам и не удалось обеспечить гладкость поверхности языка, тем не менее мы знаем, как ее контролировать». Тогда он ничего не понял. Язык гладкий? Что имел в виду Первый Цензор, говоря о неровностях? Только в последнее время он начал догадываться. Он проводил ночи напролет, карабкаясь в горы и пробираясь через болота, иногда проваливаясь в ямы, в тайные недра мира. Язык перестал быть гладкой поверхностью; по крайней мере, Цензор больше не мог воспринимать его таковым. Но поделись он своим открытием с окружающими, его бы обвинили в разыгравшемся воображении.

События, описанные в этой истории, происходят в неопределенном будущем, в стране, упоминать название которой нет никакой нужды, так как она похожа на любую другую.