– А вот зачем же ты человека обижаешь, не зная о нём ничего? – вдруг вступил в разговор самый возрастной из всех бойцов, заместитель командира взвода Чалый. – Ещё неизвестно, что ты за фрукт. Сам-то много навоевал?

От неожиданного отпора Викинг растерялся и только попытался что-то ответить, но Чалый подошёл к нему вплотную и, глядя в упор в глаза, тихо спросил:

– Тебе тридцать лет. Я слышал, что ты хвастал своей боксёрской карьерой. Но почему ты, презерватив штопаный, за восемь лет войны ни разу не пошёл хоть на годик или даже на месяц повоевать за народ и республику? Ждал, пока петух жареный за жопу засадит? Яйца свои вонючие чесал у телевизора? Бабу свою дрочил в тепле и уюте? Чего молчишь, писька поросячья? Больше таких разговоров не потерплю! Понял меня?

Не дожидаясь ответа от потерявшего дар речи Викинга, Чалый сделал шаг назад и уже обратился к Петеру:

– Разрешите обратиться к личному составу?

– Разрешаю, – коротко ответил также ошарашенный командир взвода.

– Пацаны, – чуть волнуясь, начал старый солдат, – во всём взводе кроме меня воевал только Руслан Гроз, и неизвестно, как каждый из вас встретит первые артиллерийские обстрелы. Никто даже на йоту не представляет, как это бывает стрёмно даже через два, три или четыре года войны. Вы ещё оружие не получили, а среди вас уже появились хвастуны и бравые вояки, готовые «рвать врага на куски, как Тузик грелку». Это вам не кино или компьютерная игра. Это война, а там убивают. Вбейте в свои бараньи головы, что вам надо сплачиваться в единый кулак вокруг командира и стать настоящими братьями, а братья не обсуждают изъяны друг друга. Я прошёл три контракта в армии ДНР, много лет назад два года отслужил в рядах Советской армии и знаю, что говорю. Кто из вас вообще служил в Вооружённых силах? Поднимите руки.

Поднялось три руки, и одна из них была рукой Вити Истомина – Могилы.

– Викинг! Оглянись, посмотри – и пусть тебе будет стыдно! – вскрикнул Чалый, видя, как хвастливый новоявленный призывник с багровыми щеками пристыженно опустил голову, пряча глаза.

Потом Чалый подошёл к Истомину и обратился уже к нему:

– Важно не то, как тебя называют, а кто ты на самом деле есть и как себя поставишь. Так что не подведи нас, Витя.

– Так точно, не подведу! – неожиданно для всех отчеканил ответ рядовой.

Да, Витя Истомин когда-то жил жизнью обычного советского гражданина: учился в средней школе, в отведённые традициями годы носил октябрятскую звёздочку, пионерский галстук и комсомольский значок, получил профессию слесаря в профессиональном училище, служил, как большинство советских парней, в армии. После увольнения в запас женился на соседской девчонке, которая в положенный срок родила ему сына. Были работа на металлургическом заводе, планы на будущую жизнь.

Что случилось потом и как Могила оказался среди изгоев и маргинальных элементов, никто не знал, а он был неохоч до рассказов о трагедии своей жизни. Иногда казалось, что он и сам уже не может объяснить истинных причин своего разложения, но оправданий и тем более виноватых в своей дегрессии не искал, отвечая на вопросы собеседников коротко и однозначно: «Дураком был».

* * *

У каждого человека своя судьба, и любого из тех, кто находился или прибывал в новое войсковое сообщество, собиравшееся в конце февраля 2022 года в разорённом комплексе бывшего интерната на окраине Ханжонкова, привела своя дорога. Но если с мужиками всё было предельно понятно, то присутствие представительниц слабого пола в военной форме среди тысяч разновозрастных, чаще небритых, временами хмельных и удручённых мужчин было событием, выходящим за рамки привычных правил. Конечно, за восемь лет войны на Донбассе девушка в ушитой по фигурке пиксельной форме со звёздами или лычками на погонах стала явлением обыденным и само собой разумеющимся. Однако в толпе добровольно или принудительно мобилизованных, оторванных от семьи, работы, гаражных собутыльников, любовниц и рыбалки седовласых дядек, восторженных юнцов, озабоченных обормотов, клинических алкоголиков, а также метросексуалов голубоглазая санитарка Настя занимала особое, весьма почтенное, место.

Её заметили ещё на мясокомбинате, где она вместе со всеми переодевалась и получала вещмешок с походными принадлежностями. Среди однообразной толпы обмундированных в новенькую зелёную форму она не сильно выделялась. Разве что предполагаемая пышная грудь, чуть заметная под мешковатой курткой талия и маленький рост выдавали в ней солдата немужского пола. Когда же Настя вдруг стянула вязаную форменную шапочку и по плечам рассыпались прямые русые волосы, стоявшие вокруг «мобики» ахнули, и началось тотальное подкатывание в виде конфеток, шоколадок, яблочек и осторожно-непристойных шуточек:

– Как же такую красоту муж на войну отпустил?

– Я бы согласился раненым побыть у такой сестрёнки!

– Медсестричка, а можно к тебе медбратиком устроиться?

– Ты ей глазки-то не строй, ты ей попку настрой – она тебе укол всадит!

– Ага! Клизму она ему всадит! Вся дурь через задницу вылетит!

– Дочка, померь давление, а то у меня рядом с тобой кругом голова ходит!

Настя поначалу смущалась, рдела и скромно хихикала в ладошку. Позже стала что-то отвечать, но в целом не обижалась. Да кто бы посмел даже подумать оскорбить её в такой ситуации, когда по чердакам, огородам, на выселках уже начали прятаться от мобилизации яйценосные особи призывного возраста, а тут простая девушка, ещё не побывавшая замужем, не рожавшая детей, стоит в полевой военной форме и готовится уйти туда, откуда многим вернуться уже не суждено никогда. Это ли не подвиг сам по себе, не пример настоящего самопожертвования ради спасения будущих однополчан на поле боя? Так думали все, а потому всякий считал своим долгом подойти и шепнуть ей на ухо: «Настюха, если кто обидит – мы за тебя любого на лоскутки порвём!»

Конечно, каждый батальон желал ей попасть именно к ним. Бывало, прямо из строя не стеснялись выкрикивать: «Эту девушку в наш батальон! Она нам талисманом будет! Мы её замуж выдадим за первого героя!» И как же радостно было узнать парням противотанкового взвода под командованием Петера на последнем построении перед отправкой, что Настя зачислена медсестрой медицинского взвода в роту управления их батальона.

Позже ребята узнали, что она добровольно приехала из Горловки, где работала медсестрой в психиатрической больнице. За плечами – школа при детском доме, медицинское училище, работа на одном и том же месте и жизнь на мизерную зарплату в маленькой хрущёвке на первом этаже, что досталась от давно умершей бабушки. В общем, самая «подходящая кандидатура» для городского управления здравоохранения, чтобы исполнить «под козырёк» распоряжение Минздрава ДНР: «Послать на фронт самых достойных медицинских работников» в таком-то количестве.

Исполнили. Всех бывших детдомовских, незамужних, бездетных, без роду и племени, чтобы потом не перед кем было стыдливо прятать глаза за преждевременно и безвинно убиенные души молодых девушек. За них просто некому заступиться, им не оставили выбора. Теперь за Настю и её подруг с похожей судьбой в других полках и батальонах готовы были на всё тысячи бойцов, как за родную сестру, любимую женщину или будущую мать. Может быть, это как раз и есть их судьба, проложившая жизненный путь по разбитым фронтовым дорогам и залитым кровью операционным полевых госпиталей? Кто знает, какое счастье или горе ждёт их впереди? Как же хотелось надеяться, что этой девушке не доведётся увидеть самое страшное и впереди её ждут семья, дети.

Разве не для этого Бог создал женщину?

* * *

В ожидании отправки на фронт батальоны полка без дела не сидели, занимаясь то перетаскиванием из помещения в помещение разнообразной мебели, то разгрузкой ящиков с боевыми комплектами, то копанием ям для уличных туалетов или уборкой территории от постоянно накапливающегося мусора. Но больше всего времени занимали частые и длительные построения личного состава, его пересчёт, переписывание, переформирование и пересортировка людей из подразделения в подразделение. К счастью, противотанковый взвод третьего батальона смог сохранить в своём составе всех, кто был в строю с первого дня, и время уже работало на сплачивание коллектива.

Нашёл своё место и Могила, которому, казалось, нравилась вся эта почти кочевая и почти привокзальная суета. Он находился будто в привычной стихии, но в куда более комфортных условиях. Крыша над головой не протекала. Спать на досках, покрытых плащ-палатками и матрасами, принесёнными населением, было для него вполне нормально, а ходить в туалет под открытым небом – давно привычно. Пища сильно отличалась в лучшую сторону от того, что он привык собирать по утрам в мусорных баках во дворах. На нём были тёплая, добротная форменная одежда и даже подштанники, заменявшие трусы, которых он не носил несколько лет.

А главное – привычное отсутствие денег, что на гражданке вынуждало Виктора ходить с протянутой рукой или временами подрабатывать на кладбище, здесь компенсировалось тем, что легко можно было стрельнуть сигаретку или даже поживиться несколькими пачками из автобусов с гуманитарным грузом, приезжавших ежедневно. А на что ещё солдату деньги? К тому же спиртное сразу попало под табу, так как командир взвода Бабонько Петер (в миру Евгений) в силу старообрядческих традиций и армейского устава был категоричным и ярым противником закладывания за воротник.

Тормозки и домашние припасы, взятые некоторыми бойцами с собой, к концу вторых суток закончились, а полевая кухня не особо баловала разнообразием, упорно предлагая едокам исключительно гречневую кашу с запахом тушёнки и некое подобие борща, а традиционный хлеб заменяли армейские галеты. Ещё через пару дней такое скудное меню стало раздражать. Однажды Могила подошёл к Чалому и, прильнув к уху замкомвзвода, заговорщицки спросил:

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Давай. Что там у тебя?

– Можно мне в одно место сходить за территорию минут на двадцать?

– Поясни.

– Я могу всяких там солений притащить, тушёнки домашней, кровянки. Тут у меня тётка родная живёт. Сто лет не видел, а может, и не увижу больше. Заодно попрошу её харчей дать, она всегда меня подкармливала, а тут я в форме приду, она порадуется.

– Давно, говоришь, не видела тебя?

– Так от моей конуры пока до её дома пешком дойдёшь – дня два ковылять надо, да и не хотелось бы её лишний раз взывать к жалости в обмотках и тряпье. А тут по форме, всё чин по чину. Пусти, командир.

– Смотри, Могила, патрулю не попадись, а если встретишь, то так и скажи: мол, попрощаться. Не выдумывай глупых историй, только запутаешься. Тебе времени два часа – и чтоб не подвёл.

Солдат засиял широкой беззубой улыбкой и, сутулясь и немного прихрамывая, поспешил в сторону посёлка…

Когда бойцы, получив в котелки по порции опостылевшей гречки и галеты, начали располагаться вокруг вытянутого стола, за которым спокойно размещался весь взвод, на пороге столового зала появился Могила, нагруженный двумя объёмными сумками и рюкзаком за спиной. Уже через мгновение парни открывали банки с маринованными помидорами и солёными огурцами, разрезали на большие неровные куски кровяную колбасу и хлебные буханки, разливали по кружкам вишнёвые и яблочные компоты, руками ломали большой круг пирога с капустой. Лица бойцов повеселели, и каждый считал обязательным лично подойти к Истомину, похлопать по плечу или по спине и сказать что-то вроде: «Респект и уважуха тебе, брателло!». Не остался в стороне и Коля Викинг, видимо, пытаясь как-то загладить вину перед Виктором за грубость, проявленную ранее к нему.

Автор неожиданного пира, как хозяин доставленных яств, ходил вокруг стола и подкладывал в котелки и миски соленья из банок, колбасу, прочие вкусности и постоянно разливал компот в пустые кружки сослуживцев. Вся его суета вокруг стола была пронизана трогательной заботой, и уже было трудно увидеть в этом потрёпанном жизнью человеке спившегося вконец бездомного нищего. Впрочем, наверное, впервые за двадцать лет скитаний он не брал спиртного в рот уже более трёх дней, и это не замедлило сказаться на его лице, разгладившемся, несколько порозовевшем и начисто побритом дорогой бритвой, доставленной в гуманитарном автобусе.

– Эх, мужики, – кто-то громко вскрикнул с заметной досадой в голосе, – водки бы под такой закусон! Могила, сознавайся: принял по дороге?

Истомин бросил взгляд на Чалого, как бы оправдываясь именно перед ним, прижал левую ладонь к груди и, перекрестившись правой, с нескрываемым волнением прокричал:

– Вот вам крест, мужики, ни граммульки! Тётка-провокаторша хотела пузырь в дорогу сунуть, но я – как скала. И пока война не кончится, слово даю: ни капли. Вот вам крест! – клятвенно закончил он и перекрестился ещё раз.

И ему хотелось верить.

* * *

Однако, несмотря на уже налаженное питание и появление во взводе различных разносолов, с Могилой случился постыдный казус, а виной тому послужила как раз эта пресловутая кухня. Долгие годы Витя Истомин, ведя самый что ни на есть бомжовский образ жизни, и питался соответственно, крайне скудно, зачастую просто из помойки. Постепенно его желудок превратился в подобие механизма по переработке отходов и всяческой тухлятины, выработав устойчивый иммунитет к подобной «пище». И как только у него вновь появилась возможность кушать как нормальный человек, этот самый «перерабатывающий механизм» начал давать сбои. Учёные, например, давно доказали, что если взять, к примеру, жителя средней полосы России девятнадцатого века и покормить его какой-нибудь котлетой в булке и газировкой из «Макдоналдса», то с ним непременно случится заворот кишок и он, бедолага, скорее всего, отдаст Богу душу. С нашим героем, к счастью, летального исхода не случилось, но частое и длительное отсутствие рядового Истомина в строю после каждого приёма пищи стало настораживать сослуживцев.

– А если у него хронический понос и он в окопе проявится? Там ведь не набегаешься за угол, – говорили между собой бойцы.

– А вот на самом деле как быть в бою, если прижмёт некстати? Чалый, ты знаешь? – спросили как-то не служившие ранее солдаты, полагая, видимо, что старому вояке это должно быть известно.

– Да я ведь, пацаны, в артиллерии служил, в окопах сидеть не приходилось. Там всё больше вокруг гаубицы надо было бегать, да и туалетов в лесу хватает, если на выезде работали. А на постоянной огневой всё по культуре, со всеми возможными удобствами. Вы лучше Руслана Гроза спросите. Он у нас пехотинец со стажем, аж с четырнадцатого года. Наверное, не одну траншею обгадил…

Все с любопытством обернулись к пареньку небольшого роста, белёсому и коротко стриженному, с маленькими серыми глазками и всегда полушутливым взглядом на веснушчатом лице. Руслан в своей привычной манере бывалого сидельца по малолетке, жестикулируя руками и растопырив пальцы, начал объяснять, нарочито растягивая каждое слово:

– В общем, пацаны, в натуре всё очень просто, и, когда будем набивать вещмешки патронами, не забудьте положить пару рулонов туалетной бумаги и побольше пакетов для мусора. Захотел по-взрослому сходить – отошёл в сторонку прямо в окопе, развернул пакет и туда сделал своё грязное дело. А потом так скрутил, как на кассе пакеты закручивают, размахнулся и что есть мочи закинул в сторону укропов. Пусть их разведчики по нашему говну ползают.

В это время к смеющейся группе подошёл Могила и начал с любопытством прислушиваться к речи Гроза, пытаясь уловить суть рассказа, начала которого он не слышал. Тут его заметил наш рассказчик, как ни в чём не бывало повернулся к Вите и, положив правую руку на левое плечо Могилы, закончил:

– А тебе, Витёк, надо мешков накупить килограммов на пятьдесят и подкачать руки не помешает для силёнок. А то бросишь своё добро у себя под носом или впереди, скажем, командира взвода – и будет нам по всему окопу полная газовая атака.

Раздался дружный громкий хохот. Засмеялся и Могила, чем только раззадорил окружающих.

Шутки шутками, но приближался день отправки на фронт, а Виктор всё продолжал просиживать подолгу в кустах, так как не хотел вызывать справедливое недовольство у стоящих в очереди в туалет. Самое грустное то, что у него открылся сумасшедший аппетит, который он удовлетворял даже среди ночи, иногда съедая по целой трёхлитровой банке огурцов вприкуску с конфетами… А солений в расположении появлялось всё больше от сердобольных местных жителей, у которых наверняка где-то сейчас тоже служили и воевали сыновья, мужья, братья.

После очередного отсутствия в строю Могилы командир взвода приказал всем подключиться и совместно ограничить беспорядочную «обжираловку» ненасытного бывшего бича.

– Иначе он весь поезд засрёт, а нам в нём, по ходу, несколько дней трястись, – заявил Петер перед строем, а когда подошёл Могила, то уже обратился к нему: – Рядовой Истомин, с этого момента любое употребление пищи – только с моего разрешения. Никаких ночных перекусов всякого рода ассорти типа сала с шоколадом и селёдки с молоком. Понял?

– Есть, товарищ командир, – обиженно, глядя себе под ноги, пробубнил солдат. – Разрешите встать в строй?

– Разрешаю, но и ты не обижайся. Ты мне в бою нужен с гранатомётом, а не в кустах с голой жопой. Умерь жрачку – и всё будет нормально с твоим желудком.

И тут раздался голос Гроза, любившего подтрунивать по разным поводам:

– Всё, Могила, если ослушаешься, тогда и в туалет будешь ходить с разрешения комвзвода. Прижмёт так разок, а Петера нет. Будешь пулей летать по части, чтоб на очко отлучиться.

Строй грохнул мужским гоготом…

* * *

На следующий день, как часто бывает в армии, нежданно прокричали подъём в четыре часа и тут же объявили общее построение полка на бывшем футбольном поле напротив спортивного зала, временно превращённого в казарму. К обеду раздали по две упаковки суточного армейского сухого пайка и начали выдавать личное оружие без боеприпасов к нему. Истомину кроме автомата вручили обещанный согласно штатному расписанию гранатомёт.

– И как из него стрелять? Я автомат-то уже сто лет в руках не держал, а энту бандуру вообще в первый раз вижу, – вслух рассуждал Могила, пытаясь отрегулировать ремень гранатомёта под свой рост.