«Какая горячая у него кровь, – думал Рюрик. – Он предан мне, как пес, потому что таким я вырастил его. Он будет предан Игорю, если… Если не узнает правды. У него очень сильная рука, и он убил сегодня пятого медведя…»

– Как они посмели сказать, что у твоего сына старая душа?

– Его мать умерла при родах. Я взял в кормилицы и няньки славянок. Я хотел, чтобы Игорь знал не только язык, но и обычаи славян, когда придет его черед править. Славянки умны и наблюдательны. Бойся славянок, Сигурд.

Он говорил, продолжая думать о сильной руке, что согревала его дряблую кожу. Сильная рука и горячая кровь – знак сильной души: как жаль, что Сигурд не его сын! И как будет трудно Игорю, если Сигурд когда-нибудь докопается до правды… Нет, этого не может быть, из Изборска никто не вышел живым, да и у Вадима Храброго не было детей. В этом клялся названый брат Ольбард, конунг северных русов и отец Олега. Клятва – великая сила, если нет другой силы. А сила есть, сила – в руке Сигурда. Жаль, Сигурд, очень жаль, но твой пятый медведь должен стать последним…

– Ты готов дать мне, твоему конунгу, клятву?

– С радостью, конунг.

– Это – трудная клятва, Сигурд. Очень трудная.

– Я готов, конунг.

– Тогда подбрось сухих дров в очаг и принеси бадью со снегом.

Он встал, когда юноша убежал за снегом. С трудом, упираясь ладонями в колени, разогнул ноющую спину, с трудом сделал несколько шагов. Но выпрямился, сам достал наполненный по его приказанию еще утром кубок, к которому так и не прикоснулся, и поставил его на стол. Что еще? Еще – меч. Его боевой меч, которым он опояшет Сигурда после клятвы. В утешение.

Он вдруг с удивлением обнаружил, что колеблется, что думает о Сигурде куда больше, чем о собственном сыне. Он никого никогда не любил – ни женщин, ни детей, даже своих собственных, – он не любил самого слова Любовь. Неужели он так привязался к Сигурду?.. Нет, иначе рухнет все, вся мечта и вся жизнь, иначе сын – его последний сын! – тоже отречется от отца, уйдет в вик… Нет, не будет этого! Его сын наследует ему, его княжению, его славе…^[3]

Сигурд притащил полную бадейку снега – чистого, рассыпчатого, от которого пахнуло юностью, и Рюрик почувствовал, как сжалось сердце. Нет, он не имел права на жалость: жалость расслабляет воина, и русы правильно делают, что возвращаются к семьям только на зимовья. Русы – отважные воины, но у них нет цели. А у него – есть. Он создаст державу для единственного сына, а тот – для своего сына, и скальды будут распевать вечную хвалу основателю династии Рюрику, и это зачтется ему в веках. И ради этого Сигурду придется потерпеть. Да будет так! Рюрик взял кубок двумя руками – все же пальцы его дрожали, пальцы знали о боли, которая ожидает Сигурда, – и протянул юноше кубок.

– Выпей до дна.

Он смотрел, как Сигурд благоговейно, неторопливо пьет священный напиток берсерков, и сердце его щемило. Он вовремя вспомнил о напитке: это заглушит боль, и Сигурд надолго уснет.

– Обнажи правую руку. Протяни ее в огонь ладонью вниз. Ниже. Еще ниже! Повторяй за мной высокую клятву. Каждое слово ясно и твердо, и руки при этом не должны дрожать.

– Конунг…

– Терпи, ты – воин. Будет легче, когда станешь думать о клятве, о каждом ее слове. Повторяй. Клянусь Великим Одином и вечным блаженством отца моего Трувора Белоголового. Клянусь вечным блаженством воинов и моих детей, если им выпадет счастье пасть в бою. Клянусь…

В низкой избе нестерпимо пахло горевшей человеческой плотью, по окаменевшему лицу Сигурда ручьем катились слезы, но он не отдергивал руку и ясно произносил каждое слово:

– …моему конунгу Рюрику, что никогда ни я, ни мои дети не замыслят ничего черного против его сына Игоря. Клянусь, что буду всеми силами, мечом и отвагой верно служить моему господину Игорю, как служу его отцу конунгу Рюрику. И пусть для меня и моего отца Трувора Белоголового навсегда погаснут костры Вальхаллы, если я нарушу эту священную клятву.

Горели сухожилия, запеклась кровь, Рюрику казалось, что он слышит отчаянный стук обезумевшего от боли юного сердца.

– Я, твой конунг и князь, принял твою священную клятву. Руку в снег. Быстро!

Сигурд сунул сожженную ладонь в зашипевший снег. Стоял над бадьей, согнувшись, здоровой рукой опираясь о край. Слезы и пот катились по его осунувшемуся, разом постаревшему лицу и падали в снег. Рюрик опоясал его своим боевым мечом.

– Отныне ты носишь свою клятву с собой. Когда заживет рука, возьмешь под свое начало мою дружину и отвезешь Игоря в Старую Русу. К Олегу, сыну моего побратима Ольбарда, прозванного Синеусом.

Неделю Рюрик не отходил от метавшегося в горячке Сигурда. Лечил его мазями и настоями, которых знал множество, кормил и поил, а сам ел кое-как и дремал в кресле, готовый вскочить по первому стону. Только сейчас он выяснил для себя, насколько ему дорог воспитанник, но ни разу не пожалел о взятой им клятве.

В эти дни он не прикасался к волшебному напитку берсерков, но на столе всегда стоял наполненный кубок. Как знак прошлого, символ первой ступени его восхождения. И рядом с кубком всегда лежал ржавый обломок меча – последняя ступень его пути наверх, которую неблагодарные новгородцы вышибли из-под ног. И все оказалось зря. Все битвы и поединки, отвага и расчет, хитрости и предательства.

– Не доверяй новгородцам, отец.

Так сказал старший сын, Ротбар, надежда и опора. Еще не пал в бою второй, Бьерн, еще у него было два сына, и не было нужды рожать Игоря. Сказал, уводя в Изборск свою дружину и тридцать шесть варягов Трувора Белоголового. Тридцать шесть свидетелей, которые не должны были вернуться, унеся с собою тайну. Но сын не вернулся тоже. Кто-то занес в Изборск черную болезнь, от которой не было спасения, и Ротбар приказал завалить ворота. И умер вместе со всеми: он был настоящим воином, он не выпустил болезнь из стен Изборска, он спас князю княжество, а конунгу – честь. А через год погиб Бьерн, и пришлось думать о наследнике, но разве наследника можно родить последним?

И новгородские послы бросили к его ногам обломок ржавого меча. Неужто ради этого он уходил из родного селения под рыдания матерей и проклятия отцов? Уходил в вик, отвергаемый всеми, заживо оплаканный и вычеркнутый из памяти, как покойник? Что вело его и других удальцов рвать с родом своим? Жажда добычи? Они еще не видели ее, не знали ни цвета золота, ни торжества побед, ни перепуганных ласк захваченных девушек. Они знали иное: страх. Страх жалкого пахаря на бедной земле: отдаст ли она брошенное в нее последнее зерно, сбереженное голодом собственных детей? И так каждый год, с детства до могилы, без просвета, без надежд на лучшее, без радости. Суровый быт, суровые обычаи, запреты, полуголод, тягостная воля старших. Молодость страшится повторить беспросветную жизнь старших, страх рождает отчаяние, отчаяние – бунт. И раз в три-четыре года ватаги наиболее отчаянных уходили от опостылевшей жизни отцов в поисках счастливой доли. Уходили навсегда, без права возврата, считаясь не только проклятыми, но и неживыми. Сколько их гибло в битвах, тонуло в бурных волнах, умирало в горячке, но ему был уготован иной жребий. Он сразу понял, что хитрость острее меча, а цель оправдывает все. Он, проклятый родом своим, стал тем, кем хотел стать: конунгом дружины и князем Господина Великого Новгорода. И если бы боги сохранили ему сыновей, сыновья завидовали бы его жизни и его славе. Они бы не ушли в погоню за удачей, они бы продолжили его дело, и род, его, род Рюриков, возродился бы к новой славе.

Но сыновей нет. Есть хилый младенец, ненависть к которому опередила рождение. А он стар и немощен, он не может спать от болей в костях и ранах, и новгородцы швырнули к его ногам ржавый обломок его собственного меча. Но есть две силы, которые славяне не учли: сила конунга русов Олега и священная клятва Сигурда. Калек не выбирают конунгами, и никакое чудо не поможет сыну Трувора Белоголового, даже если он узнает правду о своем отце.

Впрочем, откуда он может узнать? Все свидетели умерли в Изборске. Все до одного. Даже собственный сын Ротбар. А Сигурд тогда был младенцем, да его и не было в Новгороде. Ни его, ни его матери, которая, как и полагалось, очень скоро умерла. И тогда он, конунг и князь Рюрик, взял сироту под свою руку, приблизил к себе, учил и воспитывал в поклонении и преданности, чтобы иметь опору в роде своем. И сам же превратил его в калеку. Верно ли все сделано? Верно. Надо разделить силу и клятву. Пусть следят друг за другом, зависят друг от друга и ненавидят друг друга. Только это обеспечит его малолетнему Игорю наследственную власть. Потому что любая власть вырастает на ненависти. Ненависть – сила власти. Ненависть и подозрение: они посеяны, и плодом их будет правление его сына.

А Сигурд… Рюрик был, пожалуй, младше него, когда разжигал костры и мыл котлы в варяжской ватаге, грабившей караваны на торговых путях Великого Новгорода. Два лета, пока не стал младшим воином, которых, как собак, спускали с цепи добивать раненых после битвы. Чтобы не боялись крови и не знали жалости. Чтобы умели убивать одним ударом. Чтобы учились ценить только собственную жизнь.

Чтобы стать конунгом, надо дождаться, пока старый конунг не падет в бою. И Рюрик ждал, как ждет рысь, распластавшись на древесном суку. Долго ждал, покупая любовь воинов щедростью и отвагой. И дождался: в бою со славянами новгородский витязь удачным ударом выбил меч из ослабевшей руки. Рюрик был за спиной, и конунг протянул ему руку, требуя оружия. Но Рюрик не отдал ему своего меча, хотя закон ватаги карал за это смертью, и если бы конунг тогда уцелел… Но он не уцелел: уцелел только его взгляд, и Рюрик до сей поры видел его глаза. Тогда, в том бою, он отвернулся от его взгляда, но теперь, в старости, на краю вечного забвения, отворачиваться уже некуда. Этот взгляд пронзает, как проклятие, от него не уйдешь и не спрячешься, но тогда мечта была дороже. И через три дня после похорон погибшего конунга, после погребальных песен и погребального костра воины избрали вождем его, Рюрика, а те, кто не выразил восторга, очень скоро погибли в битвах, на переправах или от внезапных колик в животе. Предательство – когда предают тебя. А когда предаешь ты – это не предательство. Это – военная хитрость, которую любят боги.

Став конунгом и избавившись от недовольных, Рюрик смог осуществить то, что задумал еще будучи воином, берсерком и приближенным последнего вождя, оставшегося без меча в схватке со славянами. Грабеж купеческих лодий был неверной и непостоянной добычей. На юге по Ильменю и по Ловати сидели хищные русы, которым доставалась основная доля наиболее дорогого товара: его варяжская ватага грабила на севере, у озера Нево. Здесь было опаснее, чем на юге, здесь часто появлялись новгородские отряды, да и сами торговые гости, отдохнув в Новгороде, набирали добрую охрану. Здесь было много риска и мало проку, и куда чаще приходилось бежать от новгородских стрел, чем делить добычу. Старый конунг и думать не желал о договоре с Новгородом, но Рюрик думал о нем постоянно, и при первой же возможности сам привел новгородцам богатый караван с Балтики.

– Варяги на севере и русы на юге грабят твои суда, Господин Великий Новгород. Я готов защищать их силой своих мечей. В награду – кормление моей дружины и доля с товаров, которые я спасу от грабежа.

Это было выгодно, и новгородцы согласились. В тот же год Рюрик спустился по Ильменю к югу и вступил в края русов: летом они грабили караваны, на зиму уходили к семьям в Старую Русу. Рюрик шел с почетной стражей из отроков, потому что не хотел войны и искал договора, и конунг русов Ольбард принял его.

– Брать выкуп? – Ольбард засмеялся. – Зачем мне часть, когда я беру все? Я не понимаю тебя, Рюрик.

– Хороший бортник окуривает пчел, лезет на дерево и берет часть меда, чтобы рой мог перезимовать. Плохой – рубит дерево и забирает все, а на следующее лето бегает по лесам в поисках нетронутой медведем борти. Новгород богат, Ольбард, и если мы с тобой договоримся не рубить дерево…

Блики костра отражались на гладко выбритой голове конунга русов, и только с макушки свешивался на правое ухо длинный клок нетронутых с рождения волос. Ольбард красил этот чуб в синий цвет, за что и был прозван Синеусом.

– Ты мудр, Рюрик, а я боюсь мудрости больше меча. И чтобы новгородские пчелы не зажалили меня до смерти, когда я буду брать свою долю меда, мы поменяемся сыновьями. Твой сын станет моим сыном, а мой – твоим: так братаются русы, конунг Рюрик.

Рюрик отдал среднего сына Бьерна за малолетнего Олега, наследника конунга Ольбарда, и вонзил меч перед Синеусом, клянясь в братской верности. Бьерн погиб счастливой смертью в бою и сейчас пирует у костров Вальхаллы, а Олег вырос под его мечом. Он был осторожен и смел, расчетлив и отчаян, хитер и умен и отъехал от Рюрика, когда Синеуса настигла стрела, пропитанная ядом. По варяжским преданиям, старший, сын наследует смерть отца, и Рюрик сказал об этом Олегу.

– Я не боюсь стрел, конунг, – улыбнулся Олег. – Я боюсь змей.

А за семь лет до этого отъезда восстала новгородская голытьба, и Рюрик с огромным трудом вырвался из города с остатками дружины и рассеченной грудью.

5

Вадим Храбрый был красив и могуч, и лучшего бойца, вождя и воина давненько не знавал Новгород. Он всегда выступал за черный люд, за гребцов и рыбаков, за вдов и сирот, за смердов, закупов^[4] и даже рабов. Он требовал доли для нищих и убогих и призывал на вече прогнать варягов, а долю их кормления и добычи отдать новгородской бедноте. Год новгородцы слушали его речи, орали и дрались, а потом чаша переполнилась и хлынула через край. И запылали дома богатеев, затрещали их склады и хранилища. Рюрик бежал, и рухнул порядок. Вслед за городом поднялись окрестные селения, варягов гоняли по лесам, а Синеус был далеко, и Рюрик не смог к нему пробиться. А тут совсем уж некстати на руках оказался Олег – совсем мальчик, еще с длинными волосами. Если бы он погиб или попал в плен, Синеус, не задумываясь, сам убил бы сына Рюрика Бьерна. И Рюрик пуще собственных глаз берег мальчишку.

Все тропы были перекрыты, он оказался загнанным в трясину, но вовремя понял, что это – трясина. А в трясинах не бегут, не шарахаются из стороны в сторону, даже не идут, а – шагают. Шагают осторожно, озираясь и продумывая каждый шаг. И первым шагом в его положении загнанного должен был стать отвлекающий удар. Но дружина была рассеяна, золото – в Новгороде, и оставалось одно: обещать. Обещать союзникам дружбу, наемникам – безнаказанный грабеж Великого Новгорода, собственной дружине – будущую власть, добычу, женщин. И он тут же разослал красноречивых поднимать чудь, весь и ямь под залог будущего грабежа, а старых воинов во главе со старшим сыном Ротбаром – собирать остатки варягов. А сам затерялся в глуши возле Ладоги, оторвался от преследования и стал готовить второй шаг: избавиться от вождя восставших Вадима Храброго.

Славянская отвага доверчива, это Рюрик знал. И к тому времени, когда зашевелились наемники, угрожая Новгороду, и Вадим вынужден был прекратить преследование варягов, понял, как можно сыграть на этой благородной доверчивости. Послал преданного Трувора Белоголового во что бы то ни стало привести к нему именитых людей Новгорода, недовольных Вадимом. И вскоре Белоголовый привел послов.

– Лучшие люди Великого Новгорода бьют тебе челом, конунг Рюрик. Вернись и прогони Вадима.

– Я не забываю обид, а кто помог мне, когда Вадим поднял мятеж?

– Мы принесем тебе роту на верность и усладим твой слух звоном золота.

Рюрик презрительно улыбнулся:

– Звенят только мечи. Если Вадим согласится встретиться со мною в честном поединке, победитель получит все.

– Конунг, не ставь на меч судьбу великого города.

Среди послов были соглядатаи Вадима, Рюрик в этом не сомневался. Откинул медвежью шкуру, под которой лежал полуголым, и послы в ужасе отпрянули, увидев его страшные раны. Откуда было им знать, что Рюрик нарочно растравлял их волчьим корнем, чтобы старые шрамы смотрелись как смертные язвы. И сказал:

– Смерть пожирает меня, а поруганная честь терзает сердце, и мне не на что опереться, кроме меча. Ступайте к Вадиму: пусть его меч проложит мне путь к кострам Вальхаллы.

С остатками дружины и с тем сбродом, который удалось приманить грабежом, Рюрик и мечтать не смел, что сможет ворваться в город. Туда его могла ввести только хитрость, и он прикидывался умирающим и распускал слухи, что мечтает о смерти в бою, как то положено варягу. Надо было склонить Вадима к поединку: в этом Рюрик видел единственное спасение.

Но, выжидая и прикидываясь, продолжал готовиться. К тому времени Ротбару удалось собрать варягов, однако Рюрик, оставив себе только три десятка, остальных распределил среди наемников. И условился, что все они, подтянувшись к городу, ударят по его дальним концам, как только вечевой колокол возвестит о конце поединка. А сыну тайно передал: как только прозвучит колокол, ударить наемникам в спину без всякой пощады. Рюрик хотел вернуться в Новгород в ореоле его защитника и заступника. Или и впрямь погибнуть от меча Вадима Храброго, если витязь поймет его игру, несмотря на всю доверчивость славянина.

Вадим согласился на поединок – он был отважным воином, но слава вождя восставшей голытьбы сияла перед его очами. Он еще не понял, что нужно всегда обгонять свою славу, чтобы она освещала путь, а не ослепляла в боях. Едва узнав о согласии, Рюрик продумал весь поединок от первого выпада до последнего удара, пожевал за час до боя сушеных мухоморов и ровно в полдень, как было оговорено, прибыл на Вечевую площадь. Цареградская броня сверкала на его плечах, но вооружен Рюрик был коротким абордажным варяжским мечом.

– Тебе будет жарко в ромейских доспехах, конунг, – усмехнулся Вадим.

Он был могуч и красив. Постриженные в кружок волосы стягивал ремешок на лбу, шлема он не надел, кольчуги тоже, и стоял перед Рюриком в алой рубахе до колен, опираясь на длинный славянский меч. Рюрик оценил алую рубаху, которая до времени скроет от зрителей кровь, но особенно оценил – меч.

– Я хотел скрыть свои раны, – сказал он. – Но ты прав, лучше снять железо.

Рюрик раздевался медленно, неторопливо развязывая ремни и расстегивая пряжки. Ему помогал Трувор Белоголовый, но Рюрик нарочно мешал ему: ведь он раздевался в тени, оставив Вадима на полуденном солнцепеке. Отвернувшись, еще пожевал мухоморов – ровно столько, сколько требовалось, он побывал в берсерках и знал меру – и вышел на поединок голым до пояса с умело растравленными волчьим корнем старыми ранами. И с ударом вечевого колокола начался тот поединок. Самый тяжелый во всей его полной боев, обманов, крови, предательств, побед и поражений судьбе.