12

Когда стрелка часов подошла к сектору «утро», в рубке появился Дан, чтобы сменить Лала. Сказал, что неплохо бы устроить праздничный день; Эя тоже так думает. А Лал?

Не против, – но тогда лучше сразу идти париться: поспит он после бани.

В парилке было жарко – пожалуй, более чем обычно. Мысль Лала заскользила по цепочке. Жара. Экватор. Африка. Негры. Потом: негры-рабы. Америка, южные штаты. Дядя Том! Стоп!!!

«Хижина дяди Тома» американской писательницы-аболиционистки Гарриет Бичер-Стоу. Книга, невероятно потрясшая его в детстве. Так! С нее он и начнет. В ней есть всё: рабство, насилие, торговля людьми, – и материнская любовь.

Он спросил Дана и Эю, помнят ли они эту книгу, входившую в программу гимназии, когда они, закутавшись в простыни, уселись на диванах.

– Ещё да, – ответила Эя, – но уже лишь в общих чертах.

Дан только покачал головой: помнил, что была такая книга, но содержание – увы! – уже забыл начисто.

– Хотите, напомню, о чем она?

– Для чего?

– Чтобы выполнить вчерашнее обещание.

– А-а! Давай.

Лал перебрал каталог. Пожалуй, сейчас лучше всего подойдет вот этот фильм – ещё ХХ века, цветной, но ещё плоский: зато в нем много американо-негритянской музыки, прекрасная постановка и актерский состав. На три с половиной часа.

Так что ему было не до сна. Смотрел – и сам фильм, и как они воспринимают. Радовался их реакции, их негодованию, слезам Эи. Пел беззвучно вместе с черными рабами их псалом: «Джерихон, Джерихон!»²¹. Он видел, что дело сделано: теперь они сами зададут вопросы, и он скажет всё, что думает.

– Как можно – лишать свободы совершенно полноценных людей! – с возмущением сказала Эя вскоре после того, как экран погас. Дан молчал.

Лал усмехнулся: и это всё? Он ожидал большего!

– А их не считали полноценными. Их привозили из Африки: она была отсталой по сравнению с Европой, откуда пришли белые американцы.

– Но ведь Джордж Гаррис способней и грамотней своего хозяина!

– Он для хозяина полунегр: неполноценный человек. Белый хозяин в этом нисколько не сомневается.

– Но это же неправильно! Несправедливо! Как только они могли терпеть!

– Не всё же: ты видела.

– Да: бежали. В Канаду.

– Хорошо хоть, что у них, всё-таки, было куда бежать, – вдруг заговорил Дан. – Вот Эя думает, как это могло тогда быть. А я о том, почему подобное возможно и в наше время. Так же думаешь и ты, Лал, и именно это всё время не договариваешь. Так?

– Да. – Так сразу?!!! Неужели?! – Дан…

– Потом! Пир не отменяется. Быстро одеваться!

– Дан, я совершенно не поняла тебя. Что ты имел в виду?

– То, что существует! Неравноправие. Что существуем мы, полноценные, интеллектуалы – и они, неполноценные. Одного из которых умертвили, чтобы я мог сейчас жить.

– Но это же совсем другое дело. Они ведь – действительно – неполноценные.

– Почему?

– Потому, что такими родились.

– Ты так думаешь?

– Конечно! Они появляются на свет так же, как мы. Отбраковывают только совершенно неспособных детей.

– Не способных к чему?

– К интенсивному интеллектуальному труду.

– Но может быть, они способны к какому-то другому труду?

– А кому он нужен? Есть машины: автоматы и роботы.

– Так почему бы им ни делать даже многое из того, что делают автоматы?

– Но что из того? Они же, всё равно, будут делать не то, что мы. Значит – автоматически – не будут равны нам: не будут полноценными членами нашего общества.

– Они смогут чувствовать себя полноценными среди себе подобных.

– Да именно так ведь – сейчас и есть. Противоречие снято? Лал! Как ты считаешь?

– К сожалению, внешне ты в чем-то права, – ответил Лал.

– Внешне? В чем-то? И даже: к сожалению?

– Да.

– Но почему?

– Неполноценные не должны быть тем, чем их сделали мы, интеллектуалы.

– Почему вы оба так считаете? Я не согласна с вами!

– Ну, хорошо: скажи, много ты общалась с неполноценными?

– Я? Мало. В основном, когда ещё была совсем маленькой.

– Начнем с этого. Ты говорила, что любила свою няню.

– Думаю, не я одна.

– Ты помнишь, что о нянях говорила Ева?

– Да. Что они тоже специалисты, несмотря на отсутствие полного образования.

– Ты не согласна с тем, что для выполнения их работы, важность и значение которой сомнений не вызывают, полное образование не является абсолютно необходимым?

– Что ж: может быть. Ева, конечно, в этом компетентна. Тем более что люди в таком деле наверняка лучше самого совершенного робота. Но это – лишь часть вопроса.

– С другими группами их ты общалась? С гуриями, хотя бы.

– Ну…

– Что ты думаешь о них?

– То же, что и все. Что с их помощью легко снимаются мелкие временные проблемы удовлетворения сексуальной потребности.

– Прости за слишком интимный вопрос: как это происходило у тебя? Можешь ответить, только если хочешь. Правда, считаю, что нам стоит снять для себя запрет касаться этой темы.

– Я тоже: поэтому отвечу. Ну, во-первых, как у всех – дефлорация. А потом – когда внезапно приходило желание, и было жаль времени на устройство нормального контакта. Или когда не могла заснуть и начинала об этом думать. Иногда – для ознакомления с неизвестным способом или из-за желания испытать что-то очень острое. Вас не коробит?

– Нет: это только твое дело. У тебя всё, как у других. Но что ты ещё думаешь о гурио? Ты сама?

– Удобно. Но… Как бы правильно выразиться…

– Неприятно?

– Да нет. Они, конечно, хороши собой, очень ласковы и выполняют любое твое желание. И специфические данные на высшем уровне, и обучены своему делу просто поразительно. Но, всё-таки, что-то… не то!

– Вроде скотоложства?

– Да! Именно. Точно! Нет полного удовольствия оттого, что с гурио совершенно невозможно ни о чем говорить. Они ужасно примитивны. Сексуально совершенные животные – и только. Как кобели. Он сделает всё, что, сколько и как ты хочешь, но после этого сразу – отсылаешь его. Как робота. Робот тоже всё делает, только от его присутствия ни тепло, ни холодно.

– Вот именно.

– Но зато это удобно: экономит время, силы, нервы. А им всё равно: они совершенно тупы и бесчувственны.

И тут Дан буквально взорвался:

– Нет!!! Не бесчувственны они! Малоспособны? Относительно – да. Примитивны? Да их же почти ничему и не учили. Поставили в детстве крест на их способностях и на том успокоились. А они, всё-таки, – люди. Люди! Я это знаю. Хорошо знаю! – Он повернулся к Лалу. – Почему, почему же ты тянул столько времени? Я же… я же слишком давно тоже считал, что у нас не всё в порядке.

– И не единым словом не обмолвился об этом, – попытался оправдаться Лал. Больше перед собой, чем перед Даном.

– Как и ты почему-то. Не принято ведь об этом говорить: вжились мы все – с детства – в представление о непогрешимо окончательной правильности устройства нынешнего общества. Сломать, отказаться от него ведь не легче, чем пришлось мне с физическими представлениями, чтобы поверить в гиперструктуры. Великое всеземное общество интеллектуалов – ученых, инженеров, деятелей искусства: демократичное до последней степени! Вооруженное совершенными теориями и сверхмощными моделирующими машинами. Способное на совершение только крупнейших принципиальных ошибок! То, что мы имеем, даже хуже рабства: раб мог стать свободным, а неполноценный… О чем говорить! А они ведь люди – чувствуют, как люди: я это знаю очень давно.

– Ты тоже: специально интересовался неполноценными?

– Нет. Это получилось иначе.

Тогда – давно ещё – когда я подошел к идее гиперструктур. Принятие её требовало отказа от слишком большого количества существовавших представлений.

Я вел мучительные поиски возможности обойти необходимость добраться до истины тем путем. Они требовали напряжения сверх всяких пределов, – и с какого-то момента я начал замечать, что у меня вообще перестает что-либо получаться. Появился непонятный страх, тоска. Ночью – не мог оставаться один, так как не спал почти совсем.

Я стал тогда каждый вечер вызывать к себе одну и ту же гурию. Она была не очень-то молода, тучная, с большим животом и грудью. У меня не было совсем желания, но с помощью своего искусства она иногда добивалась, что я брал её, после чего ненадолго чуть успокаивался. В остальное время мне было достаточно того, что я не один. Ощущение её присутствия, тепло её тела, к которому я прижимался, даже звук её дыхания помогали мне пережить ещё одну бесконечную ночь.

Через несколько дней, вернее – ночей, она начала ко мне привыкать.

– Тебе плохо, миленький? – спрашивала она, ласкаясь ко мне.

– Да, Ромашка. – Ведь нормальных имен у них нет.

– А сейчас сделаю так, что будет хорошо тебе. – И старалась, сколько могла – но безрезультатно.

– Говори, – просил я её. – Рассказывай что-нибудь.

– Что рассказывать, миленький?

– А что угодно.

– Прости: нечего мне рассказывать – не знаю я ничего.

– А ты расскажи про себя.

– Да разве можно?

– Ну, я тебя прошу.

…Она, действительно, знала и понимала очень немногое.

В школе ей всё плохо давалось, – некоторые дети дразнили её за это. Потом ей сказали, что она поедет в другую школу, где дразнить её никто не будет.

И, правда: в школе, где были только девочки – и женщины, которые за ними смотрели, никто её не дразнил. Много учиться не заставляли, и ей там очень нравилось. Потом её стали гладить по щекам и говорить, что она очень миленькая. Потом она испугалась крови, но тетя сказала, что теперь она большая, и бояться не надо, потому что у всех девочек так. И у нее стали расти волосы под мышками и груди, маленькие.

И она уехала в другое место, где жили девочки, у которых уже выросла грудь, и они все были миленькие. Им было весело. Их учили пению, танцам и как делать, чтобы быть ещё красивей. И занимались с ними гимнастикой и спортивными играми, от которых у них красивей становилась фигура.

В залах, где они занимались, иногда появлялись люди, не похожие на них и воспитательницу: выше, с другой фигурой, без грудей, некоторые с усами или бородой. И голоса у них были другие. В перерывах они шутили с девушками, и девушки с ними тоже смеялись и разговаривали. Девушкам нравилось с ними.

Ромашка (так её стали тогда звать, а прежнее имя свое она даже позабыла) с интересом и любопытством рассматривала этих необычных людей.

– Почему ты не такой, как мы? – спросила она как-то одного из них, наиболее охотно болтавшего с ней.

– Я мужчина.

– Это что?