Оборвав несвоевременные мысли, Хольг приказал дворецкому передать Монку, чтобы ждал: граф вызовет его, когда освободится. Хотя ему не терпелось узнать о результатах поездки, но – есть дела и поважнее…

Прежде всего надо было ответить на письмо Правителя, делящегося с ним (в который уже раз!) своими мыслями и сомнениями по поводу предстоящего заседания Тайного Совета, – постаравшись, чтобы оно было написано в безукоризненно почтительных выражениях. (Графу, который терпеть не мог малодушного блеяния, более подобающего робкой старой деве, нежели мужчине, сидящему по иронии судьбы на Троне Правителей, это далось очень нелегко, но куда деваться!).

О боги, поскорее бы всё кончилось…

Потом дать очередные инструкции Трюкачу – Гийому, заставить его повторить их слово в слово, чтобы убедиться, что правильно понял и ничего не напутает.

И, наконец, написать письмо графу Шруберту, также постаравшись сдержать истинные чувства, соблюдая приличия. Даже крысу нельзя загонять в угол: от отчаяния может наброситься. Что уж говорить о Хранителе Печати, да ещё если учесть его больную печень…

Только после этого он потянул шнур звонка и велел звать бывшего начальника стражи.

– …Итак? – наконец произнёс граф, снова поворачиваясь к Монку.

Расценив это как разрешение говорить, толстяк снова облизнул губы и начал свой рассказ.

Стараясь не сбиваться на второстепенные детали (он знал, что господин этого не любит), Монк поведал, как они добрались до трактира – ближайшего к речке, за которой и начинался просёлок до той самой деревушки, куда их направил граф. На всякий случай уточнил, что это было заведение третьей гильдии, чтобы господин, упаси боги, не решил, будто его денежки швыряли на ветер!

– Так вот, ваше сиятельство, в этом самом трактире и были люди из той деревни. Мало того – тамошний староста, который заодно управитель барона Кейла, тоже был! То есть, я это узнал, конечно, чуть позже, ведь спешил выполнить приказ! Через самое малое время, только перекусили – снова в дорогу. Хоть все отговаривали в один голос: останьтесь, переждите, гроза, мол, собирается… И впрямь, ваше сиятельство, небо было – что твои чернила! И молнии…

Хольг чуть заметно поморщился, и бывший сотник заторопился с объяснениями:

– Это я к тому, ваше сиятельство, что нам пришлось от речки вернуться, в трактир–то… Добрались до неё – а она–то разлилась, бурлит! Ливень в горах начался, ну и… – Монк сокрушённо развёл руками, всем своим видом говоря: со стихией не поспоришь. – Тут ещё и полило, как из ведра, молнии совсем рядом… Боги свидетели, не перейти было речку! Сунулись бы – утопли бы за милую душу! И приказ вашего сиятельства остался бы невыполненным… Пришлось возвращаться в трактир. Думаю: не навечно же эта гроза! Утихнет, вода спадёт – переберёмся… А там, покуда сидели, разговорились с людьми. И оказалось, что они очень даже хорошо знают Гумара! То есть, господина Гумара… – торопливо поправился Монк, усилием воли сдержав вспышку ярости. – Особенно тот, который их староста, баронов управитель…

Граф с неподдельным интересом подался вперёд:

– Так, так… И что же они рассказали о нём?

Бывший сотник, понизив голос, с явным испугом, к которому, однако, примешивалось злорадное торжество, ответил:

– Ваше сиятельство… Предостережение ваше помню… Клянусь всеми святыми… – и Монк торопливо осенил себя крестным знамением. – Повторю лишь то, что от старосты–управителя услышал. Слово в слово. Буковки не добавлю от себя! Человек он уже немолодой, почтенный, видно было, что все его уважают… Да и зачем ему лгать, с какой стати?! Итак…

Монк начал свой рассказ. Он вышел не очень долгим, но эмоциональным. Граф слушал молча, не перебивая, только губы его плотно сжались, а брови сдвинулись, образовав складку над переносицей. Глаза стали холодными, колючими.

– …А что на похоронах–то творилось – вообще жуть! – скорбно вздохнув, перешёл к заключению бывший начальник стражи. – Управитель говорит, прыгнул в могилу, прямо на гроб, и завыл диким голосом: «Сынок, очнись, прошу! Открой глаза, встань! Прости меня, дурака!» Еле вытащили его оттуда, отбивался, как безумный зверь. Мужики – и те плакали от этого зрелища, не могли сдержаться, а бабы, те вообще ревели в голос… Пил три дня по–чёрному, а потом взял расчёт у своего барона. Мол, не может оставаться там, где всё ему о сыне напоминает. Пойдёт, куда глаза глядят, искать новую службу. Вот так, выходит, он к нам в столицу и попал… господин Гумар–то… – не удержался от последнего ехидного уточнения Монк.

Наступила тишина. Граф молча смотрел куда–то вдаль.

– Что же, благодарю вас, – чуть дрогнувшим голосом сказал он наконец. – Вы исполнили поручение, я сдержу своё слово. Можете считать, что свидетельство о разводе уже в вашем кармане… Да, кстати, надеюсь, вам не надо объяснять, чтобы вы держали язык за зубами? Вашему напарнику передайте то же самое и постарайтесь, чтобы до него дошло. Ступайте!

Монк, на душе которого всё пело, почтительно поклонился и попятился к двери.

Судьба снова повернулась к нему лицом. Теперь граф ни за что не назначит этого наглого выскочку наставником своего сына и наследника! А там… Кто знает, может, сменит гнев на милость, вернёт его, Монка, на прежнюю должность.

Но главное – он теперь свободен! Их брак с Вейлой призна́ют недействительным.

***

В провинции Коунт, раскинувшейся на самом юге Империи, жизнь всегда текла неторопливо, а уж в самый разгар летней жары – особенно. Тамошние обыватели своим примером опровергали застарелое предубеждение, будто любые южане горячие по натуре, пылкие и легковозбудимые. Торопиться и давать волю эмоциям в Коунте было не принято, считалось чуть ли не дурным тоном: во–первых, это вредно для здоровья, тем более в жару, во–вторых, известно же, что всё происходит только по воле богов–хранителей. К чему спешка и нервозность, раз всё равно будет так, как богам угодно! Только невоспитанность свою покажешь, людей насмешишь… Хвала тем же богам, в Коунте нормальные люди живут, не то что на севере Империи, особенно в столице – вот уж где гнездо всяких безобразий и пороков!

Да, коунтцы свои обычаи и традиции берегли ревностно, категорически отвергая все «новомодные штучки», приходящие с «развратного севера». Своё было эталоном, образцом для подражания, чужое – ненужным или даже вредным. Сама мысль, что какой–то чужак может быть равен коунтцу, казалась им чудовищной ересью. Кое–как, скрепя сердце, они ещё были согласны признать, что ближайшие соседи – жители провинции Корашан – в чём–то похожи на них. Просто потому, что две самые крупные провинции Империи, вместе взятые, являлись силой, с которой приходилось считаться!

Это был ЮГ. Тот самый Юг, богатый и процветающий, сохранивший свой пышный блеск даже после страшного урона, нанесённого Смутой. Щедро одарённый природой, залитый благодатным жарким солнцем, которому люто завидовал алчный и ограниченный Север – холодный и бедный. А то, что Север именно алчный, бедный и завистливый, для любого коренного коунтца было такой же непреложной истиной, как то, что за ночью приходит утро, а за летом – осень.

Разумеется, настоящими южанами коунтцы считали только себя самих. Соседей–корашанцев, по их мнению (которое приходилось тщательно скрывать, дабы не нанести урона общему делу), южанами можно было называть только с оговоркой. Во всяком случае, в уме, благочестии и верности традициям Юга с коунтцами им было не сравниться! Ну а провинцию Даурр, занимающую промежуточное положение между Югом и Севером, они не согласились бы принять в своё общество ни за какие деньги. За ней намертво закрепилось пренебрежительное название «Приграничье».

Наместник Коунта граф Леман в полной мере следовал местным традициям, имеющим силу закона. Иными словами, был неторопливым, вёл себя степенно, а если гневался, то не терял лица. И не только потому, что обязан был подавать пример всем своим подданным, но и из–за чудовищной, нездоровой полноты. Граф заплыл жиром – и в прямом, и в переносном смысле. Потому что аппетит у него тоже был чудовищным.

Коунтцы взирали на своего господина и повелителя со смешанным чувством. С одной стороны, они его побаивались, поскольку Леман бывал крут на расправу. Особенно когда желудок бунтовал, отказываясь переваривать очередную порцию, которой можно было бы насытить трёх здоровенных лесорубов или пахарей после целого дня тяжёлой работы. В эти минуты попадаться графу на глаза было опасно: страдая от колик, он мог присудить к порке и правого, и виноватого. А иной раз и отправить на виселицу… С другой стороны, в минуты хорошего расположения духа он бывал щедрым и весёлым, мог и наградить, и облагодетельствовать. А главное – он был своим. Южанином до мозга костей. И многие коунтцы в глубине души вздыхали: ах, если бы граф Леман сел на Трон Правителей… Какая хорошая жизнь бы наступила!

Получив письмо из канцелярии Правителя, извещавшее о грядущем заседании Тайного Совета, граф сначала испытал немалое удивление, потом его охватило раздражение, сменившееся подозрительностью и даже некоторым испугом. По какой причине этому недоразумению и пародии на мужчину, восседающему на Троне Правителей, вдруг понадобилось снова созывать высших сановников Империи в Кольруд? Неужели получены достоверные сведения, что эсаны готовятся к войне? Едва ли, уж ему–то, Леману, об этом стало бы сразу известно! Хвала богам, его люди в Эсане не дремлют…

Или это ловушка? Может, Ригун настолько оскорбился, услышав его язвительные слова: «Конечно, если Правителю угодно, он может считать себя главной особой в Империи…», что решил отомстить, даже рискуя вызвать новую Смуту? В конце концов, это ничтожество – внук Норманна, может, взыграла кровь деда… Конечно, вероятность крайне мала, но и её сбрасывать со счетов не стоит. Бережёного, как известно, и боги берегут.

А может быть, Ригун надеется уговорить Совет дать согласие на назначение Хольга, этого презренного выскочки и книжного червя, Наместником Империи? Напрасные надежды. Безмозглая чернь может хоть глотки сорвать, истошно вопя на дворцовой площади: «Хотим Наместника Хольга!!!» – члены Совета никогда на это не согласятся. Даже северяне выступят с ним, Леманом, и его партией в одном строю, слишком уж сильно они ненавидят Хольга. Правитель ничтожен и глуп, но не настолько же, чтобы не понимать самых элементарных вещей! Тем более – не глуп Хольг, как ни печально, это факт. Уж граф–то прекрасно понимает, что больше половины голосов ему ни за что не набрать!

Тогда в чём причина? Зачем беспокоить серьёзных, солидных людей? Заставлять их в такую жару трястись до Кольруда и обратно? И ведь не откажешься… Кодекс Норманна гласит ясно: пропуск заседания Тайного Совета без уважительной причины – очень серьёзная провинность, карающаяся исключением из этого самого Совета. Можно, конечно, прислать письмо, что заболел, приложив к нему свидетельство лекаря… Но лучше всё–таки не рисковать.

На всякий случай Леман срочно созвал свой собственный «Тайный Совет», состоящий из людей, которым безоговорочно доверял. Некоторые из них были членами настоящего Совета и получили точно такие же вызовы из канцелярии Правителя. Закипел жаркий спор (что ж, иной раз и благородные южане могут нарушить традиции и обычаи, ежели дело важное!). Рассматривались самые разные версии причины созыва – от вполне правдоподобных до почти нереальных. К единому мнению так и не пришли. Недовольно хмурясь, Леман раздал указания, как действовать, если – не дай боги–хранители! – его попытаются задержать в Кольруде или, тем более, покусятся на его священную особу, и отпустил приближённых.

После чего торопливо спустился в подвал, захватив с собою ключ от особой камеры.

***

Хольг, выждав, пока ликующая толпа немного выдохнется и утихнет, поднял руку, требуя тишины. Кое–как, далеко не сразу, она установилась.

– Дорогие соотечественники! – начал граф и тут же умолк, потому что грянул новый ликующий тысячеголосый вопль. Точь–в–точь как неделю назад, когда толпа собралась у ворот усадьбы.

Теперь же эти ворота были распахнуты настежь, и весь двор, вплоть до лестницы, ведущей к парадному входу, оказался забит простолюдинами, вконец обалдевшими от столь великой чести и удачи. Люди давились, возбуждённо сопели, работали локтями, пытаясь протиснуться поближе к своему кумиру. Они пожирали его влюблёнными глазами, истошно вопя: «Слава Хольгу!»

Стражники графа, выстроившись плотной цепью у подножия лестницы и взявшись за руки, с трудом сдерживали натиск толпы. Дворецкий Ральф, украдкой выглядывавший из–за спины господина, был близок к сердечному приступу из–за столь вопиющего пренебрежения всеми мыслимыми и немыслимыми правилами. Впустить низшее сословие в графскую усадьбу!.. О боги, да куда же катится Империя?!

Немного успокаивали лишь категоричные слова Хольга, сказанные заранее:

– Молчите, так надо! Я знаю, что делаю!

Граф улыбнулся, пожал плечами, потом снова поднял руку: дескать, благодарю за столь доброе отношение, но надо же и меру знать! Дайте мне слово! Возбуждённая толпа вновь через какое–то время утихла.

– Я от всего сердца благодарю вас, добрые люди! – звучным, хорошо поставленным голосом начал речь Хольг. – Поистине, ваше отношение – наивысшая награда для меня!..

«Милостивые боги, да уймите же этих баранов!» – с великим трудом удержавшись от брезгливой гримасы, подумал он, когда толпа в очередной раз восторженно взвыла…

Выжидая, когда бестолковые горожане успокоятся, граф обводил их любящим, благодарным взглядом. Весь его вид свидетельствовал, как он рад и счастлив их видеть. На какое–то мгновение Хольг встрепенулся, встретившись с глазами огромного широкоплечего верзилы. Тот быстро протискивался вперёд, прокладывая себе дорогу в толпе с такой же лёгкостью, как лодка через редкие заросли камыша. На простолюдина вроде не похож… Лицо грубое, словно топором рубленое, а какая–то внутренняя сила и достоинство, присущее только благородному сословию, явно чувствуется! И одет гораздо лучше остальных… Кто же это?

Но граф быстро выбросил эти размышления из головы, потому что кое–как восстановился порядок. Можно было продолжить речь.

– Как вам, наверное, известно, наш добрый Правитель Ригун – да продлят боги–хранители его дни! – созвал заседание Тайного совета. Именно на нём будет рассмотрен вопрос о моём назначении на должность Наместника Империи… – Хольг торопливо замахал руками, предупреждая новую вспышку восторженного ликования.

И ему это удалось. Точнее, этому поспособствовал тот самый здоровяк, рявкнувший во всю мощь бычьей глотки:

– Не смейте перебивать его сиятельство!!!

Раскатистый могучий рёв прокатился по двору усадьбы, заставив тех, кто стоял вплотную к силачу, инстинктивно отпрянуть, зажав уши.

Граф тут же встрепенулся: а ведь этот верзила может оказаться полезным! Ему бы поручить, чтобы и сам орал под окнами дворца в день заседания совета: «Хотим Наместника Хольга!!!» – и сотней других горлопанов руководил… Лишне точно не будет. В самом деле, кто он? Откуда взялся? Похоже, родом из южных провинций: слишком уж тянет гласные, да ещё «его» прозвучало почти как «ехо»…

– Ральф, запомните этого здоровяка! – шепнул Хольг, обернувшись к дворецкому. – Как народ начнёт расходиться, задержите его! Он мне нужен. Только вежливо! Никакого насилия!

Дворецкий лишь чудом не закатил страдальческие глаза. Видимо, и впрямь что–то неладное творится с господином, если он всерьёз думает, будто Ральф способен применить насилие к этому верзиле. Хвала богам, верный дворецкий ещё в своём уме. Такое «дитя природы» ахнет своим кулачищем – и поминай, как звали…

Граф снова заговорил, обращаясь к толпе, причём так, что каждому казалось, будто слова Хольга адресованы ему персонально:

– Будем надеяться, что члены совета – не враги своему народу! Потому что Империя дошла до рубежа, дальше которого отступать некуда! Честные, законопослушные труженики стоном стонут от поборов и лихоимства, воры и разбойники окончательно распоясались, потеряв всякий страх, а дворянство – становый хребет Империи, её опора – в свою очередь, потеряло последние остатки совести!

Вы спросите: а как же Пресветлый Правитель? Неужели он не видит всего этого? Почему не наведёт порядок? – Хольг выдержал небольшую эффектную паузу.

– Соотечественники, наш Правитель благороден и великодушен! У него доброе сердце! Он любит свой народ! Но он окружён негодяями и обманщиками, которые скрывают от него печальную правду! Если я стану Наместником – я донесу вашу боль, ваши нужды, ваши чаяния до Правителя! Он узнает всё от меня, из первых рук! Без всяких приукрашиваний и недомолвок!

– Слава Хольгу!!! – вдруг истошно возопил тот самый здоровяк, который совсем недавно заставил толпу умолкнуть, прервав начавшиеся было восхваления.

Его глаза, устремлённые на графа, сияли безумно–восторженным блеском.

– Слава!!!

И многие сотни людей, столпившиеся на графском дворе, снова подхватили, быстро войдя в ритм:

– Сла–ва Холь–гу! Сла–ва Холь–гу!!!

Граф, прижав ладонь к сердцу, низко поклонился народу. Ликующие вопли мгновенно усилились, хотя это, казалось, было невозможно.

«Точно, бараны… И ведь никому не придёт в голову простейший вопрос: а почему его сиятельство не донёс правду до Правителя раньше? Что, для этого непременно нужно быть Наместником Империи? Безмозглая, презренная чернь…»