Цитаты из книги «Не прощаюсь»

– Все государства воюют, как княжества в эпоху Сэнгоку-дзидай. Люди убивают друг друга миллионами. Российской империи больше не существует, она развалилась. Но солнце по-прежнему восходит, после зимы наступила весна, и женщины всё так же красивы, – закончил он бодро, на оптимистической ноте.

Прочнее всего союзы, в которых один партнер – цветок, а второй – горшок. Пока почва в горшке питательна и достаточно увлажнена, цветок будет делать то,

Надя права. В России сейчас не время для любви. В России времени для любви вообще никогда не бывает.

– Увы, – печально молвил Эраст Петрович. – Хоть это и странно. Видите ли, я перенес… долгую болезнь, когда сознание спало и никакой телесности не было. Можно было надеяться, что она уже не вернется. Как бы не так. Я еще слишком молод. Впрочем, удивляться нечему. Старости ждать еще долго. Я пока даже не достиг возраста з-зрелости, мне до него остается больше полугода. – Возраста зрелости? – Да. У правильно живущего мужчины зрелость наступает в шестьдесят четыре года. Это восемь восьмерок – пора физического и интеллектуального совершенства. Считается, что перед человеком открывается самый плодотворный и п-приятный этап жизни, движение от земного совершенства к небесному, к мудрости, которая тоже состоит из двух восьмерок, но не перемноженных, а соблюдающих равновесие: восемьдесят восемь лет.

а как на мужчину, способного вызвать очень сильную и долгую любовь.

лежалым жиром давно издохшей свиньи

Кто такой лорд Рутвен, Маса знал. Кюкэцуки из старого английского романа. Кюкэцуки – это существо из потустороннего мира. Днем спит, ночью сосет человече

Ему было очень жаль погибших, но скорбь всегда побуждала Фандорина к действию

Возвращение к простым нравам, будь то «черная правда» или «зеленая», меня не привлекает. Я за сложные н-нравы. Я за цивилизацию.

Легенда озаряет человека ослепительным сиянием, и он волшебно преображается. Однажды, еще до войны, Мона увидела в ресторане за соседним столиком какого-то жеваного субъекта с растрепанными волосами и сказала подруге: «Погляди-ка. Это же надо есть бифштекс с таким гордым видом, будто решаешь судьбы мира». Подруга прошептала: «Боже! Александр Блок! Тот самый! Поэт!» Мона взглянула снова – увидела небесный блеск в глазах, одухотворенный профиль, изящный изгиб худых, тонких пальцев. Боже, Блок! Как он прекрасен!