Глава 2

– Если это шутка, то уж больно умелая и дорогая, – пробормотала Ангелина, оглядывая сумрачное помещение с высокими сводами. – Что вообще тут происходит? Где я?!

– В другом мире, милая, – хмыкнуло пространство, и воздух задрожал, как над раскаленным камнем. И прямо перед Ангелиной, из ниоткуда, соткался из света и теней седой старик с колючим, ехидным выражением лица и глазами, полными тысячелетнего озорства. – Ну здравствуй, детка. Я – твой предок, бог лжи и обмана, Гортий. Ты – в теле Лисандры горт Нартас, человечки, невесты, ну а теперь – жены одного надменного типа, Ричарда, принца драконов. Он думает, что круче богов. Докажи ему обратное. Не бойся. На тебе – полная защита. Развлекайся, родная, приводи этого сноба в нормальное состояние. А я тебе помогу.

Сказал и рассыпался серебристой пылью, которая тут же растворилась в воздухе, не оставив и следа.

Ангелина мрачно выругалась, и крепкое словцо гулко отозвалось в каменной тишине. Вариантов было два: или она в дурке, спит после уколов, все же заполучив свою «белочку»… Или… В общем, второй вариант Ангелине нравился больше, хоть и требовал срочной и жесткой проработки. В другом мире, значит? Да еще и в чужом теле? И где тут зеркало? Надо ж посмотреть, чем одарила эту Лисандру природа.

Зеркало, широкое, напольное, в массивной резной раме из черного дерева, оказалось в углу спальни. Ангелина медленно подошла к нему, её шаги глухо отдавались по холодному каменному полу, а тяжелый шелк платья шелестел, словно недовольный голос. Отражение в зеркале заставило её на мгновение застыть, дыхание перехватило.

Перед ней стояла невысокая, почти хрупкая на вид девушка с мягкими, округлыми формами – пышная грудь, покатые плечи, тонкая талия, переходящая в соблазнительные, округлые бёдра. Кожа – фарфорово-белая, будто никогда не знавшая солнца, с лёгким, естественным румянцем на щеках. Лицо – миловидное, с детской округлостью: пухлые, словно бантик, губы, аккуратный носик с едва заметной горбинкой и большие, наивно-распахнутые голубые глаза, обрамлённые густыми, как бархат, тёмными ресницами. Волосы – тёмные, почти черные, с синеватым отливом, ниспадающие тяжёлыми, упругими волнами до самой поясницы.

Но больше всего Ангелину поразил её наряд.

На Лисандре было роскошное свадебное платье из серебристого, переливчатого шёлка, расшитое причудливыми, извивающимися узорами, напоминающими драконьи чешуйки. Корсет туго стягивал талию, подчёркивая пышные формы, а глубокое декольте оставляло плечи и часть груди открытыми, демонстрируя гладкую кожу. Рукава – длинные и расклешённые, с тончайшей ажурной вышивкой из серебряных нитей, – струились при каждом движении, будто жидкое серебро или крылья ночной бабочки. Юбка, широкая и многослойная, шуршала тяжелым шепотом при ходьбе, а её шлейф, украшенный мерцающими, как звезды, камнями, тянулся за ней, словно хвост сказочной птицы.

На шее – массивное золотое ожерелье с тёмно-красным, почти черным камнем, который пульсировал сокровенным светом в такт её дыханию. В ушах – длинные, почти до плеч, серьги в виде крошечных извивающихся драконов, кусающих собственные хвосты, их глаза – крошечные рубины.

– Ну и нарядили же тебя, дурочку, – пробормотала Ангелина, крутясь перед зеркалом и с интересом разглядывая чужое отражение. – Всё как у людей: и платье на миллион, и украшения… Только вот мордочка у тебя слишком уж невинная и беззащитная. Прямо просится, чтобы её в грязь засунули и потоптались.

Она потрогала своё новое, незнакомое лицо, провела кончиками пальцев по пухлым, чуть приоткрытым губам, нахмурилась, ощущая странное несоответствие между внутренним ощущением себя и этим мягким, кукольным обликом.

– И что мне теперь с этим добром делать? – раздраженно вздохнула она, и голос прозвучал выше и мелодичнее, чем ее собственный. – Хоть бы предок подсказал, как этим телом управлять, а не бросал загадками…

Внезапно в глубине зеркала, за своим отражением, мелькнуло смутное движение. Ангелина резко обернулась, сердце екнуло, но в комнате никого не было, лишь тяжелые портьеры чуть колыхались от сквозняка.

– Или уже начинаю сходить с ума по полной программе? – горько усмехнулась она. – Ладно, Лисандра, или кто ты там… Раз уж я тут оказалась, придётся играть по твоим правилам. Пока не пойму, каким.

Она бросила последний оценивающий взгляд на отражение, встречая собственный суровый взгляд в этих чужих, невинных голубых глазах.

– Только уж извини, милая, – твою невинность и кротость мы быстренько исправим. Сделаем тебя стервой по первому разряду.

Лисандра в зеркале молча и неподвижно смотрела на Ангелину с той стороны стекла, и на миг ей показалось, что в этом взгляде мелькнула своя, тихая грусть.

Отойдя от зеркала, Ангелина огляделась с деловым видом, оценивая обстановку как потенциальный актив или угрозу.

– Сволочи, – проворчала она, ощущая неприятное сосание под ложечкой, – молодую, беззащитную девушку голодом морят. Нет бы поднос с яствами принести. Сами, небось, в главном зале за столом пируют. Ладно, я вас научу родину любить и уважать чужой аппетит.

Сказала, подошла к тяжелой дубовой двери, решительно дернула за железную ручку. Дверь, к ее удивлению, бесшумно поддалась, не будучи запертой.

Ангелина с видом главнокомандующего, выводящего войска на поле боя, переступила порог. Серебристый шлейф волочился за ней по холодному каменному полу шелестящим следом, а проклятый корсет непривычно и туго сдавливал рёбра, мешая дышать полной грудью и заставляя делать короткие, поверхностные вдохи.

Коридор оказался длинным, прямым и погруженным в мрак, освещённым лишь редкими чадящими факелами в массивных железных кованых подсвечниках. Стены были выложены тёмным, грубо отесанным камнем с причудливыми прожилками и узорами, напоминающими клубок переплетающихся змей. В спертом воздухе висел лёгкий запах гари, старого камня и чего-то пряного, удушливого – возможно, ароматических масел, которыми пропитали почерневшие от времени деревянные балки под стрельчатым потолком.

– Сволочи, – выдала еще раз Ангелина, уже как заклинание. И в сердцах, с наслаждением, пожелала. – Чтоб у вас рога выросли, у безрогих. А у рогатых – поотваливались, у гадов. И чтобы чесались они у вас в самых недоступных местах.

Она потрогала стену ладонью – камень был холодным, обжигающе влажным и скользким на ощупь. Вдруг в глубине коридора, за поворотом, что-то мелко и быстро шурхнуло, будто пробежала крыса. Ангелина резко обернулась, вглядываясь в зыбкую пелену полумрака, но ничего не смогла разглядеть.

– Гортий? – позвала она осторожно, и ее голос прозвучал гулко и одиноко.

– Ещё че, – ответил грубоватый, скрипучий голос, будто доносящийся из самой толщи стен. – Мы тут как-нибудь без ваших богов разберёмся. Дух я. Домашний.

– А, домовой, – понятливо кивнула Ангелина, чувствуя, как по спине пробежал противный холодок. – Ну, веди, домовой, меня на кухню. А то я, голодная, много чего натворить успею. Мебель переломаю, посуду побью.

– Та я уж понял, – фыркнуло пространство, и где-то упала и покатилась мелкая каменная крошка. – Ты, девка, налево иди. Куда пошла? Право это. Лево в другой сторонке. Совсем заблудились, городские.

Ангелина развернулась и заметила узкую, низкую арку, почти незаметную в глубокой тени, где свет факелов не достигал.

– Нашла лево? Вот туда и иди, не зевай. Увидишь дверку мелкую, потертую, в углу – это выход из служских комнат на господский этаж. Открываешь дверку, спускаешься по крутой лесенке, упрёшься прямо в дубовую дверь кухни. Не промахнешься, оттуда запахами тянет.

– Поняла, – коротко кивнула Ангелина и, подобрав неудобный шлейф, направилась к указанной арке, сгибаясь в низком проеме.

За аркой коридор резко сузился, став похожим на щель, потолок стал ниже, давящий. В воздухе уже откровенно и соблазнительно запахло жареным луком, мясом с дымком и свежим, теплым хлебом – явно где-то совсем рядом была кухня. Ангелина ускорила шаг, пригнувшись, но вдруг услышала за спиной, прямо у уха, тихий, старческий смешок.

– А ведь как тут тихо-то было до тебя, благодать, – задумчиво, почти с сожалением, донеслось ей вслед.

Она резко обернулась, чуть не запутавшись в юбке, но в сгущающейся темноте узкого коридора не было ни души. Лишь длинные тени от факелов причудливо колыхались на стенах, будто живые существа, провожающие ее.

– Ладно, – пробормотала Ангелина, сжимая кулаки с короткими, аккуратными ногтями. – Сначала поем, а потом со всеми вами, тенями и домовыми, разберусь по-своему.

И, толкнув маленькую, потертую до блеска дверь в конце коридора, она шагнула в узкую, темную и сырую винтовую лестницу, ведущую вниз, в гул и запахи чужой жизни.

Глава 3

Свет загорелся мгновенно и беззвучно, едва Ангелина поставила ногу на верхнюю каменную ступеньку, будто сам замок следил за ее перемещениями. Над головой, под сводами, одна за другой вспыхнули матовые магические шары, льющие мягкий, но четкий свет, безжалостно освещая каждую пылинку на пути. Ангелина медленно спускалась, ощущая прохладу камня даже через тонкую подошву туфель, и вертела в голове разные, пока неотработанные фразы, от жеманного «Покормите голодную женщину, будьте так добры» до ультимативного «Прибью на месте, если есть не дадите». Она сама пока еще не решила, какую тактику лучше избрать со здешними слугами. Не понимала толком, в каком статусе находится в этом странном месте. То, что она жена, вроде бы понятно. А чья? И кем является ее новый муж? Что ей доступно, а что – строго запрещено? В общем, вопросов – целая куча, и все безответные. Ответов пока – ноль, абсолютная пустота.

Между тем ступеньки, скользкие от влаги, внезапно закончились – Ангелина оказалась в узком, пропахшем землей и плесенью полутемном коридоре с кучей одинаковых, неприметно закрытых дверей. За одной из них, массивной дубовой, явственно слышались приглушенные голоса, звон посуды и идущий оттуда же соблазнительный запах жареного.

Ангелина, не раздумывая, потянула за железную скобу-ручку, перешагнула низкий порог и застыла на месте, ослеплённая ярким, почти яростным светом огромной кухни. Пространство перед ней оказалось просторным и по-своему уютным – высокие закопченные сводчатые потолки, массивные дубовые столы, заставленные глиняной и оловянной посудой, и огромный камин, в котором весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены оранжевые отсветы. По стенам в идеальном порядке висели медные котлы и сковороды, пучки сушёных трав и чеснока, наполняя воздух густыми, пряными ароматами.

Но больше всего её поразили не интерьеры, а существа.

Слуги, застигнутые врасплох этим внезапным появлением, замерли в самых нелепых и неестественных позах – кто с огромным куском хлеба на полпути ко рту, кто с глиняным кувшином, из которого лилось темно-красное вино прямо на грубую скамью, образуя быстро растущую лужу. Их глаза, и без того круглые, округлились до предела от чистого ужаса, когда свет из зала упал на фигуру в серебристом платье в дверном проеме.

А потом… произошло нечто, чего она никак не ожидала.

Она не успела даже толком подумать, как её собственные пальцы сами собой резко вытянулись вперёд, будто кто-то дернул за невидимые, привязанные к ним нити. Жест был властным и требовательным.

– Я. Хочу. Есть.

Ее голос прозвучал странно и чуждо – на октаву ниже обычного, с гулким, металлическим отзвуком, будто говорили двое: она и кто-то древний, сидящий у нее внутри.

И тут же из её ладоней, самих по себе, вырвался целый сноп ослепительных, шипящих искр – синих, как полярное сияние, золотых, как расплавленное солнце, багровых, как свежая кровь. Они с треском рассыпались по кухне, как праздничный, но неуправляемый фейерверк, оставляя за собой дымные, причудливые завитки. Одна из искр, алая и особенно крупная, шлёпнулась прямо в чан с дымящимся супом, и густой бульон тут же забурлил с яростью, выплёскиваясь через край и заливая огонь в очаге шипящей пеной.

– ВЕДЬМА! – завопил кто-то из слуг, молодой парень, и его визгливый крик прозвучал как сигнал к всеобщей панике.

Зелёнокожий большеухий повар (тролль? гоблин? Ангелина даже не знала, как его классифицировать) шарахнулся назад, с грохотом опрокинув тяжелый табурет. Девушка-служанка с визгом швырнула в её сторону деревянную миску, та пролетела мимо и разбилась о стену. Даже упитанный рыжий кот, дремавший у очага, вздыбил шерсть, выгнул спину и с диким воплем рванул в дальний, самый темный угол.

Ангелина медленно опустила руки, ошеломлённая и ничего не понимая. Искры погасли, будто их и не было.

Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей и частым, прерывистым дыханием перепуганных существ.

Потом… в гробовой тишине, нарушаемой лишь шипением пролитого супа на раскаленных углях, послышался скрип шагов.

– Ваша милость… – дрожащим, старческим голосом начал старый дворецкий в потрепанном камзоле, первым осмелившийся пошевелиться и сделать шаг вперед. – Мы… мы сейчас приготовим…

– Жареного поросёнка, – резко перебила его Ангелина, внезапно осознав, что её голос снова звучит нормально, по-девичьи, без зловещего эха. – С яблоками. И хлеба, свежего. И… э-э-э… мёду. И чтобы свинка была с хрустящей шкуркой.

Она нервно облизнула пересохшие губы, чувствуя, как в животе предательски и громко урчит, напоминая о себе.

– И чтобы быстро. А то… – она неуверенно, с опаской пошевелила пальцами, разглядывая их, – …всё это безобразие повторится. И в следующий раз может и не обойтись одной посудой.

Слуги бросились выполнять приказ, засуетившись так, будто за ними гнался сам дьявол, а не юная женщина в свадебном платье. Застучали ножи, захлопали дверцы печи, зазвенела посуда.

Ангелина медленно, как во сне, опустилась на ближайшую дубовую скамью, ошарашенно глядя на свои ладони – такие маленькие, белые, с аккуратными ногтями, способные на столь странные вещи.

– Что за чертовщина… – прошептала она, сжимая и разжимая кулаки. – Что это было?

И тут же услышала тихий, ехидный смешок у себя за спиной, прямо у самого уха.

– Не чертовщина, детка, – прошептал знакомый скрипучий голос, от которого по коже побежали мурашки. – Магия. Настоящая. Просыпается. Радуйся.

Гортий. Это был он.

Но когда она резко обернулась, за спиной никого не было. Только рыжий кот, осторожно вылезающий из-под стола, смотрел на неё огромными, умными жёлтыми глазами. И, кажется, его усы задорно подрагивали, словно он ухмылялся.

Ангелина наелась досыта, с жадностью заброшенного щенка, словно в последний раз. Сочный жареный поросёнок таял во рту, тёплый, только из печи хлеб с хрустящей корочкой пах солодом и диким мёдом, а сладкий ягодный морс оказался на удивление освежающим. Повар, бледнея, клялся и божился, что подал всё безалкогольное, но в голову всё равно ударила странная, приятная волна тепла и легкой дурноты – то ли от сытости, то ли от накопившегося за день стресса.

Поднялась она из-за стола, чувствуя, как тяжелеют веки, а пол под ногами слегка плывёт, уходя куда-то вбок. В глазах двоилось и троилось: два зелёнокожих повара, три бледных служанки, шесть горящих на столе свечей. Она неуверенно, пошатываясь, сделала шаг, и тут же к ней, словно из-под земли, подскочила юная, верткая служанка с двумя густыми косичками и веснушчатым, озабоченным носом.

– Позвольте, ваша милость, – защебетала она, ловко и почтительно подставляя своё худенькое, но крепкое плечо под руку Ангелины. – Я вас до опочивальни провожу. Вам отдохнуть надо, с дороги да с… с событиями.

Опираясь на девушку, Ангелина позволила вести себя обратно через лабиринт коридоров. Коридор казался теперь бесконечным и более извилистым, тени от факелов плясали на стенах сумасшедшей кадрилью, принимая причудливые, пугающие очертания. Воздух был густым, тяжёлым и пряным, пах дымом, сушёными травами и чем-то ещё неуловимым, электрическим – магией, что ли.

Дверь в её покои оказалась приоткрытой, будто кто-то уже побывал внутри. Служанка робко толкнула её, и Ангелина, тяжело переступив порог, шагнула в знакомую комнату.

И застыла.

В спальне было не пусто. Воздух был густым и напряженным, словно перед грозой.

У камина, спиной к пылающему огню, стоял он. Тот самый муженек – Ричард, принц драконов. Пламя озаряло его резкой профиль, подсвечивая высокие скулы и упрямый, резко очерченный подбородок. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой, а в глазах, тёмных и горящих, как сам уголь, плескался самый настоящий, сдерживаемый яростью гнев. Казалось, от него исходит жар – не каминный, а внутренний, звериный, исходящий из самой глубины существа.

Рядом, подобострастно согнувшись в почтительном поклоне, стоял тот самый дворецкий, что на кухне дрожал от страха, и теперь его старческие руки слегка тряслись.

Принц медленно, с убийственным спокойствием повернул голову. Его тяжелый взгляд скользнул по перепачканному подливой и жиром платью Ангелины, по её раскрасневшемуся, разгоряченному вином и едой лицу, и в глазах вспыхнуло холодное, бездонное презрение.

– Наконец-то, – его голос прозвучал низко и тихо, но в этой звенящей тишине он показался раскатом грома. – Моя супруга соблаговолила вернуться. И в каком, потрясающем, я должен сказать, виде…

Ангелина, несмотря на лёгкое головокружение и слабость в ногах, встретила его взгляд без тени страха, впиваясь в него своими посветлевшими от хмеля глазами. Её собственные глаза сузились до щелочек.

– А ты чего тут расселся, как судья на допросе? – её язык слегка заплетался, но интонация была ядовитой и колкой. – Ждал, чтобы отругать? Или помочь раздеться? А то я в этом… этом мешке с картошкой сама не справлюсь. Шнуровка тугая.

Дворецкий ахнул, будто его ударили. Служанка, провожавшая Ангелину, резко отшатнулась к двери, прижав руки к груди, готовая в любой момент выскользнуть и сбежать.

Принц медленно выпрямился во весь свой внушительный рост. Он был высоким, очень высоким, на голову выше ее. Казалось, он сейчас достанет головой до самого кессонного потолка.

– Убирайтесь, – приказал он слугам, не отводя пристального, испепеляющего взгляда от Ангелины.

Те поспешно, не дыша, ретировались, притворив за собой тяжелую дверь с глухим, заключительным стуком.