Глава 1: Утреннее бездействие

Пыль.

Мириады микроскопических вселенных, состоящих из отмершей кожи, ворсинок одеяла, песчинок, занесенных с улицы на подошвах ботинок, пыльцы неведомых растений. Они плясали в луче холодного сентябрьского солнца, выхваченные из полумрака комнаты, как актеры на сцене, освещенной прицельным прожектором. Медленный, бессмысленный, величественный балет частиц, обреченных на вечное парение между кроватью и потолком.

Чешка пятый час наблюдала за этим танцем. Пятый. Черт возьми. Час.

Ее сознание, замутненное липкой паутиной не сна и не яви, фиксировало каждое движение, каждую спираль, которую описывала пылинка, прежде чем исчезнуть в тени. Она ненавидела эти пылинки. Ненавидела солнечный луч, нагло ворвавшийся в щель между неплотно сдвинутыми шторами. Ненавидела тиканье часов в соседней комнате – ровное, механическое, безжалостное. Тик. Прошла секунда. Тик. Прошла еще одна. Ее жизнь, ее молодость, ее амбиции утекали в никуда под этот дурацкий, монотонный аккомпанемент.

Но больше всего Чешка ненавидела себя. Себя, тридцатилетнюю женщину, зарывшуюся в подушку, уставившуюся в потолок и неспособную поднять руку, чтобы просто откинуть одеяло. Одеяло стало свинцовым саваном, пригвоздившим ее к постели. Тело было тяжелым, чужим, непослушным сосудом, наполненным не болью, а густым, тягучим безразличием. Это было хуже любой боли. Боль – это чувство. А здесь была лишь пустота. Черная дыра в центре груди, которая медленно, неотвратимо засасывала в себя все: желания, мысли, надежды.

«Вставай, – шептал какой-то остаток воли на дне этого колодца. – Просто сядь. Сначала сядь. Потом поставь ноги на пол. Одно движение. Всего одно».

Но ее конечности не реагировали. Они жили своей собственной, растительной жизнью. Мысли путались, набегали друг на друга, как стаи испуганных рыб.

«Вчера… а было ли вчера? Кажется, был звонок. Долгий, надрывный. Я не стала брать. А потом… потом ночь. Темнота за окном такая густая, что казалось, если протянуть руку, можно испачкать пальца в этой черной краске. И снова эти тени в углу. Не просто тени, нет. Тени – это безобидно. Это были именно что тени. Одушевленные. Дышащие. Они шевелились, стоило только отвернуться к стене».

Она зажмурилась, пытаясь вытереть внутреннюю пленку воспоминаний. Солнечный луч упрямо прожигал веки, окрашивая мир в кроваво-алый цвет.

«Пять лет назад. Небо было синим-синим, каким оно бывает только ранней осенью в горах. Мы смеялись, а эхо подхватывало наш смех и разбрасывало его по ущельям. Максим нес рюкзак с провизией, а я шла сзади и смотрела на его широкую спину, на затылок, на который падали солнечные зайчики. Я чувствовала себя неуязвимой. Счастливой. Он обернулся, его глаза сузились от улыбки, в них играли блики…»

– Чеш, смотри! – его голос, такой живой и бархатный, отдался эхом в ее черепе. – Орёл! Видишь? Парит. Полностью свободный.

Она видела. И птицу, и его лицо. Пальцы сами сжались в кулак, вцепившись в простыню, пытаясь ухватиться за тот миг, за то ощущение полета и абсолютного доверия к миру. Но воспоминание было скользким, как рыба, и уходило вглубь, оставляя после себя лишь горький осадок.

– Свободный, – прошептала она беззвучно, и слово показалось ей таким же чужим и бессмысленным, как «квантовая физика» или «счастье».

«А потом три года назад. Кабинет. Стеклянный стол. Человек в белом халате с слишком добрыми глазами. Он что-то говорил. Слова долетали обрывками: «…рецедив…», «…метастазы…», «…нужно бороться…». Максим сидел рядом, его рука сжимала мою. Его пальцы были ледяными. Холод от них проникал мне в ладонь, в вены, добирался до самого сердца и замораживал его. Я смотрела не на врача, а на пылинки, танцующие в луче света над его головой. Так же, как сейчас. Тогда я впервые подумала, что они похожи на пепел».

Пепел. Все превратилось в пепел. Его жизнь. Их любовь. Ее будущее. Осталась только эта серая, мелкая пыль, кружащая в солнечном луче.

Тик. Тик. Тик.

Пять часов сорок семь минут.

Внезапно ее собственное бездействие, эта парализующая апатия, показалась ей не просто слабостью. Она почувствовала нечто иное. Животный, примитивный страх. Ощущение, что она замерла не просто так. Что это – инстинктивная реакция зверька, который чувствует приближение хищника и замирает в надежде, что тот его не заметит. Что любое движение, любой звук – скрип кровати, шарканье тапочек по полу – станет сигналом к атаке.

Она задержала дыхание, вслушиваясь в тишину квартиры.

Тишина была не пустой. Она была плотной, насыщенной, звенящей. В ней было слышно биение ее собственного сердца – неровное, испуганное. Слышно, как по стеклу за окном царапается ветка старого тополя. Слышно, как где-то далеко, может быть, этажом ниже, хлопнула дверь.

И потом… потом другой звук.

Чешка напряглась, вся превратившись в слух. Это был не четкий щелчок, не скрип. Это было… смещение. Едва уловимое изменение в атмосфере дома. Словно где-то приоткрыли дверцу старого шкафа, из которого пахнет нафталином и забытыми историями. Или словно по паркету в гостиной прошел совершенно бесшумный шаг.

Сердце в груди дрогнуло, замерло и потом забилось с удвоенной силой, громко, тревожно, вышибая из легких воздух. «Это дом. Старый дом всегда поскрипывает», – попыталась она успокоить себя, но внутренний голос, тот самый, что звал встать, теперь замер в ужасе.

Она вспомнила вчерашний вечер. Тот самый звонок в дверь. Долгий, настойчивый. Она не стала подходить, прильнув к глазку. Снаружи никого не было. Только длинная, пустая лестничная клетка, освещенная тусклой лампочкой. Но на площадке, прямо напротив ее двери, лежал маленький, смятый комочек бумаги. Она увидела его, только когда звонок стих. Белесый, в синих прожилках, похожий на обертку от конфеты. Или на клочок старого письма.

Сейчас этот клочок бумаги лежал на тумбочке рядом с кроватью. Она не смогла удержаться и подняла его тогда, поздно вечером, когда страх немного притупился. На нем было что-то нацарапано. Не чернилами, а чем-то острым, может быть, иглой. Всего одно слово, выведенное угловатым, нервным почерком:

ЖДУ.

Она вцепилась взглядом в щель под дверью спальни. Полоска света из коридора была ровной, нетронутой. Ничьих теней.

«Привиделось. Нервы. Просто нервы», – убеждала она себя, чувствуя, как по спине ползет холодный, липкий пот.

И тут луч солнца дрогнул. Ровная золотая дорожка, освещавшая танец пылинок, внезапно сжалась, затем снова расширилась. Ровно так, как если бы между лампой и объектом прошел кто-то невидимый.

Чешка замерла. Весь мир сузился до этой полоски света под дверью. Адреналин, горький и спасительный, ударил в голову, на секунду прочистив туман апатии. Тело наконец-то послушалось. Она медленно, миллиметр за миллиметром, повернула голову на подушке, чтобы посмотреть на дверь.

Полоска света была чистой. Пустой.

Выдох, которого она сама не осознавала, вырвался из ее груди с содроганием.

И в этот миг прямо перед ее лицом, в сантиметре от носа, повисла одна-единственная пылинка. Она не танцевала. Она висела неподвижно, словно ее подвесили на невидимой нити. А потом резко, против всех законов физики, рванулась в сторону – прочь от солнечного луча, в тень, к стене.

Инстинкт, древний и неумолимый, заставил Чешку поднять взгляд.

На белой поверхности стены, еще секунду назад пустой, теперь четко виднелась тень. Не расплывчатое пятно, а идеально четкая, будто вырезанная из черного картона, тень человеческой головы в профиль. С горбатым носом, резким подбородком, тонкими губами.

Тень повернулась к ней. Два абсолютно черных, бездонных глаза уставились на нее с высоты.

И тишину разорвал не звук, а его полная противоположность – оглушительный, всепоглощающий Вопль. Вопль из ниоткуда, впивающийся в мозг, как ледяное шило.

В следующее мгновение тень исчезла.

А на тумбочке, рядом со смятым клочком бумаги, с тихим, зловещим щелчком загорелся экран ее заброшенного телефона.

Ослепительно белый свет в темноте комнаты.

Одно единственное уведомление на черном фоне.