Помнишь, Рождество всегда было нашим самым любимым праздником, потому что это один из немногих праздников, которые мы чаще проводили вместе, ведь отпуск у меня обычно бывал зимой. Я сейчас так ясно вижу, как мы праздновали в доме твоего ныне покойного отца в Санкт-Петербурге, когда еще не были женаты. Я тогда только вернулся с Дальнего Востока после бесславной для нас Русско–Японской кампании. Но стоило мне увидеть тебя, как все тяжелые мысли разом унеслись куда-то далеко-далеко. Когда я ехал домой, то очень переживал, не забыла ли ты меня, даже боялся, а вдруг ты решила выйти замуж за кого-нибудь другого. Но взглянув в твои глаза, я понял, что у нас все по-прежнему. Как я счастлив был в те дни! Почему-то часто вспоминаю теперь, как мы с тобой ходили на каток. Ты была в длинной юбке и теплом белом свитере. В твоих волосах сверкали снежинки, играла музыка, и мы катались, взявшись за руки. Ты была сказочно красива и так здорово каталась на коньках. Надеюсь, что я не очень портил наш дуэт.

 Как мне хочется поскорее получить твои письма. Я точно не знаю, когда мы пойдем в Севастополь. Болтаемся в море уже который день. Погода промозглая, часто идут дожди, довольно сильный ветер, а море свинцовое, неприветливое. Кажется, даже море чувствует, что идет война.

 Но сегодня мне не хочется писать о грустном. Будем жить надеждой на то, что все будет хорошо. Пиши, как можно чаще, о себе, о Сереже. Я ведь даже представить себе не могу, как он сейчас выглядит, наверное уже совсем большой. Подумать только, скоро пойдет в гимназию. Если сможешь, пришли мне фотографии. Как здоровье папы? Ты писала, что он сдал после маминой смерти. Пожалуйста, поддержи его, как можешь. Он очень хороший человек и любит тебя, как дочь, это я знаю точно.

 Ну, вот на сегодня и все, пожалуй. Хотя так не хочется расставаться. Извини, что получилось немного грустно. Хотелось написать что-то более радостное, но то, что чувствуешь, все равно прорывается.

 Крепко крепко целую вас всех. Особенно тебя, моя любимая. Скучаю безумно.

 Всегда твой.

Однако, Сигизмунд не всегда писал такие лирические письма. Он делился с женой и своими проблемами по службе. Анна Васильевна знала, что в середине 1915 года он был назначен старшим офицером эсминца «Живой», которым командовал капитан первого ранга Иван Макарович Беклемишев, с которым у Сикорского отношения складывались не совсем так, как ему бы хотелось. Вот и в своем письме от 10 февраля 1916 года он писал:

… К сожалению моему, наши отношения с капитаном Беклемишевым не стали менее напряженными, скорее наоборот, постараюсь объяснить, почему. Иван Макарович, что называется, старый морской волк, очень опытный и знающий капитан, но он человек старой закалки. Он много лет прослужил в то время, когда во флоте еще широко применялись телесные наказания. Конечно сейчас ничего такого нет: телесные наказания были отменены в армии и на флоте еще в 1904 году, но Иван Макарович глубоко убежден, что это было ошибкой, и продолжает относиться к матросам и нижним чинам, как это было принято тогда. Он обращается к ним на «ты». А если что-то сделано не так, как ему бы хотелось, то вполне может и оплеуху влепить. Я пытался с ним говорить, объяснял, что мы не имеем ни законного, ни морального права так обращаться с матросами, ведь мы их на смерть посылаем, хотя бы за это должны относиться к ним с уважением. На это он мне презрительно заметил, что мой, как он выразился, «шляхетский» аристократизм на корабле совершенно неуместен, так вести себя пристало лишь балетному шаркуну. Можешь себе представить мою реакцию. Я ему ответил, что считаю себя русским офицером и что доказал свою преданность России многолетней службой на флоте, а мое польское происхождение – это данность, а не моя вина, его же это и вовсе не касается. После этого разговора я стал замечать, что он позволяет себе в моем присутствии грубо обращаться с матросами, видимо, мне назло, ведь он понимает, что субординация не позволяет мне вмешиваться в его действия в присутствии нижних чинов. Наверное, я в чем-то был неправ, как-то не так говорил с ним, но пока не знаю, как исправить положение…

 Анна Васильевна знала, как болезненно реагировал Сигизмунд, когда поминали его польское происхождение, и совсем не потому, что стыдился его, просто он считал, что происхождение не имеет никакого значения: важно то, что человек делает, как себя ведет, на что способен. Может быть, именно из-за его происхождения он старался всегда поступать по совести, слово «порядочность» никогда не было для него пустым звуком.

Сикорский

 Капитан второго ранга Сикорский был способным офицером, хорошо ориентировался в боевой обстановке, но самое главное, всегда стремился как можно меньше рисковать жизнями своих подчиненных. Его ни в коем случае нельзя было назвать безрассудно храбрым человеком. Он как раз не ленился лишний раз порассуждать, чтобы выполнить боевую задачу с наименьшими потерями. С нижними чинами всегда был безупречно вежлив и обращался к ним на «вы», даже к новобранцам. Конечно, ему приходилось и взыскивать с матросов, и применять жесткие меры против тех, кто каким-то образом нарушал дисциплину, но наказания, которые он применял, никогда не были связаны с унижением человеческого достоинства. Короче говоря, он принадлежал к морским офицерам новой формации, к тем людям, которые составляли цвет российского военно-морского флота в период первой мировой войны.

 Он не раз предупреждал капитана Беклемишева, что его грубое обращение с матросами, тем более в период войны, может привести к непредсказуемым последствиям. К сожалению, его прогноз оправдался. На корабле случился весьма неприятный инцидент, о котором он написал жене в одном из своих писем.

… Ты конечно помнишь, Анюта, о моих разногласиях с нашим капитаном. Все-таки я оказался прав, хотя, видит Бог, предпочел бы быть неправым. Третьего дня я, как обычно, поздно вечером совершал обход корабля. Это не входит в мои прямые обязанности, но мне как-то спокойнее, когда я это делаю. Вдруг я услышал какую-то возню на корме: звуки ударов, негромкие голоса, стоны… Бросившись туда, я обнаружил нескольких матросов, которые жестоко избивали какого-то человека, уже лежавшего на палубе и не оказывающего сопротивления. Я изо всех сил гаркнул: «Прекратить!» – но меня не послушали или не услышали. Пришлось выстрелить пару раз в воздух. Нападавшие разбежались. Рассмотреть, кто это был, я не мог: было очень темно. Я подбежал к человеку, лежавшему на палубе. Он был сильно избит, лицо в крови. Он сильно кашлял. Видимо, были сломаны ребра, но он был в сознании. Спросил фамилию. Он назвался: Ващенко. Я вспомнил, что матрос Андрей Ващенко прибыл на корабль с последним пополнением месяца три назад. Спросил, за что его били. Он сказал, что не знает. Спросил, кто это был. Он ответил, что не хочет никого называть. Мне с трудом удалось дотащить его до нашего судового лекаря. Я велел оказать матросу необходимую помощь и доложить мне о его состоянии немедленно. Ждать пришлось довольно долго. Потом лекарь вышел ко мне и доложил, что избили парня довольно жестоко: сломан нос и два ребра, многочисленные ушибы всего тела, вероятно, сотрясение мозга.

 После этого я отправился в свою каюту, но уснуть не мог. Вот оно! Насилие по отношению к своим, что может быть страшнее? Ведь сколько я твердил капитану, что его поведение может спровоцировать нечто подобное, он только усмехался. Я долго думал, как следует действовать мне в сложившейся ситуации. На следующий день я приказал построить команду на палубе, рассказал о том, что произошло. Напомнил, что нападать нескольким на одного, недостойно любого человека, а уж тем более военного моряка, и тем более во время войны. Я сказал, что пострадавший матрос (я намеренно не назвал его фамилии) не выдвинул никаких обвинений или жалоб, хотя серьезно пострадал. А это значит, что он одержал серьезную моральную победу над своими обидчиками.

 В заключение, я довел до их сведения, что если нечто подобное произойдет впредь, то виновные будут выявлены и отправлены под трибунал, где их будут судить по законам военного времени, а если не удастся довести дело до трибунала, то уж во всяком случае я своей властью спишу их с корабля к чертовой матери . Кажется, «чертова мать» произвела на них наибольшее впечатление, ведь они были уверены, что Сикорский никогда не ругается, а тут вдруг такие речи перед строем. Ждал, что уважаемый Иван Макарович устроит мне очередную выволочку, но он промолчал, сделал вид, что ничего не знает. Может быть, понял, что был неправ, хотя вряд ли…»

Когда Анна Васильевна перечитывала эти письма, она понимала, как недоумевал муж по поводу того, что она никак не реагировала на такие вот происшествия. В своих письмах она старалась не жаловаться на то, что уже так давно не получает от него писем,. Она надеялась, что он, может быть, ее письма все-таки получает. Ей не хотелось тревожить его сообщениями о том, что его семья пребывает в полном неведении о том, где он, и что с ним. А вот его ответ на ее письмо, которое она посылала ему уже давно, но она помнила то письмо.

… Мой родной, – писала она, – Я сегодня случайно услышала разговор двух солдат, видимо, недавно вернувшихся с фронта. Я стояла в очереди за хлебом, а они стояли за мной и разговаривали о том, что пережили на фронте. Я невольно слышала их разговор. Вдруг один из них сказал: «А знаешь, Леха, что на войне мне самым страшным показалось? То, что баб не было. До того муторно было, хоть криком кричи».

Почему-то эта фраза гвоздем застряла в памяти. Я все время только об этом и думаю. Ведь и в самом деле это трудно наверное. А вы тем более почти все время в море. Я хочу тебе сказать, что если рядом с тобой вдруг окажется женщина, помни, пожалуйста, что я никогда не буду считать это изменой с твоей стороны. Зная твою порядочность, я боюсь, что ты запрещаешь себе даже думать о чем-то подобном. Может быть, зря? Может быть, тебе было бы легче, если бы рядом с тобой была женщина? Не думай, что я разлюбила тебя, или сошла с ума. Я сейчас люблю тебя больше, чем когда-либо. Ты для меня, как запретный плод, который, как известно, особенно сладок. Просто я думаю, что мне все-таки легче переносить разлуку с тобой, ведь у меня есть Сережа, который с возрастом обнаруживает все больше сходства с тобой. Меня это очень радует. Мне всегда хотелось, чтобы сын был похож на тебя…

И вот теперь она наконец получила ответ на то письмо.

… Моя любимая, обожаемая девочка. Твое письмо, где ты пишешь, что предоставляешь мне свободу встречаться с женщинами, если я этого хочу, до слез тронуло меня. Ну, какая другая женщина могла бы написать так? Сколько скандалов бывало в семьях моих сослуживцев из-за того, что их жены безумно ревновали, причем часто без всякого повода. А ты сама мне такое предлагаешь! Спасибо тебе, родная моя, за доверие и понимание. Такого я не ожидал даже от тебя, хотя всегда знал, что ты способна на Поступок. К счастью, я могу сказать тебе с чистой совестью и открытым сердцем, что я храню верность тебе без всяких усилий. Мне, в свое время, была сделана прививка против таких вот легких отношений. Я тебе никогда раньше об этом не рассказывал, как-то к слову не пришлось, но сейчас расскажу.

 Когда я вернулся на корабль после нашего медового месяца, друзья, конечно, беззлобно подшучивали надо мной, ну, как обычно бывает в мужской компании. Я, естественно, краснел, бледнел, смущался и, как мог, отшучивался. А потом кто-то брякнул, не подумав, что ладно, мол, не расстраивайся, у моряка жена в каждом порту и все такое… Я вспылил, что-то грубо ответил и ушел в свою каюту, а через некоторое время ко мне пришел мой самый близкий друг, Сашка Ракитин, ты конечно помнишь лейтенанта Ракитина. Так вот, Саша мне сказал: «Не слушай ты, Сигизмунд, всех этих трепачей. Ты меня слушай. Я тебе, как на духу, скажу. Я когда от молодой жены в первое плавание ушел, вот как ты сейчас, мне тоже много всего наговорили. Я Вареньку свою и сейчас безумно люблю, а мы ведь уже пять лет женаты, а тогда после свадьбы всего ничего прошло, и я тосковал страшно. Зашли мы тогда в порт, отпустили нас на берег. Мы с одним сослуживцем пошли в город, он мне и говорит: «Пошли по бабам». Какие бабы? Меня жена молодая дома ждет. Но он как-то раз-раз и познакомился с какой-то барышней. Мне подмигнул и ушел с ней. Ну, а я дальше пошел. В парке подсел к какой-то молодой женщине. Заговорил, она ответила. Слово за слово, и мы оказались у нее дома. Ну, а там, сам понимаешь… Я глаза закрыл и представил, что это я с Варенькой, и вроде хорошо все, а когда открыл… Мама дорогая, рядом какая-то совершенно незнакомая женщина. И так мне стало проти-ивно».

 Он так вкусно произнес это слово, что я понял, этот его опыт мне никогда не захочется повторить. Ну, не хочу я, чтобы мне было «проти-ивно». Так что не волнуйся, моя любимая. Никто мне, кроме тебя, не нужен. И не так уж это страшно, как некоторые малюют. Я по тебе страшно скучаю, а не по женщине вообще…

Какая же я все таки счастливая, думала Анна Васильевна, вновь и вновь перечитывая это письмо. Ну как можно не любить такого мужчину как мой муж? Он действительно цельный и чистый человек. Он никогда не дал мне ни малейшего повода усомниться в его чувстве ко мне. А вообще, о том, как умеют любить мужчины, знают только те женщины, которые так же, как я, всю жизнь ждут своих мужей. Чувства не остывают: каждый кусочек жизни, прожитый вместе, как медовый месяц, каждая ночь, как последняя в жизни – не создается рутина, не возникает привыкание – накал страстей всегда на самом высоком уровне… Но ведь за это надо платить… Вот мы и платим долгими месяцами ожидания, неизвестности, тревоги, тоски. Хочу ли я какой-то другой жизни? Нет, не хочу… Но, Боже мой! Когда же ты наконец вернешься? – мысленно взывает она, и слезы невольно текут по ее лицу.

 Тон писем Сигизмунда резко изменился летом 1916 года. В них появилась надежда на какие-то перемены в его судьбе и в течении войны. И тому была веская причина.

… Спешу поделиться с тобой своей радостью, Аннуся, писал он в июле 1916 года. Представь себе, что командующим Черноморским флотом назначен Александр Васильевич Колчак. Не помню, рассказывал ли я тебе, что в годы нашей учебы в Морском кадетском корпусе он был фельдфебелем роты, где учился я. Это необыкновенный человек, исключительно талантливый и трудоспособный, с очень сильным, волевым характером. Я помню, что он внушал нам глубокое уважение к себе, хотя был всего года на два-три старше нас. У меня с ним уже тогда сложились хорошие отношения, не могу сказать, что дружеские, но он относился ко мне с уважением, наверное потому, что я хорошо учился и проявлял большой интерес к военно-морскому делу.

 Потом нам довелось встретиться с ним во время русско-японской войны. Он командовал эскадренным миноносцем «Сердитый», на котором, как ты конечно помнишь, служил и я. Он был великолепным командиром, отличным специалистом по минированию. Нам тогда удалось подорвать японский крейсер «Такасаго», что безусловно было одной из самых больших побед этой кампании. Теперь Колчак уже вице-адмирал и командующий флотом, что, безусловно, заслужено им, и очень перспективно для флота. Уверен, что ситуация здесь скоро коренным образом изменится. А пока я решил подать командующему рапорт с просьбой перевести меня на другой корабль, надоело мне спорить с Беклемишевым.

 Да, кстати, помнишь, я писал тебе про матроса, которого избили, и которого я выручил из беды? Так вот, он поправился и продолжает служить на нашем корабле. Ко мне он относится, как к своему спасителю, и я не раз замечал, что в трудных ситуациях он старается держаться поближе ко мне. Я почему-то уверен, что в случае, если мне будет угрожать опасность, он, не раздумывая, бросится на выручку. Не скрою, мне это греет душу, и вовсе не потому, что я нуждаюсь в защите, я могу за себя постоять, а потому, что человек оказался способным испытывать чувство благодарности. Поверь мне, это, к сожалению, встречается не всегда. А вот простой деревенский парень в данной ситуации оказался на высоте…

А.В.Колчак

Александр Васильевич Колчак прибыл в Севастополь и принял командование Черноморским флотом от вице-адмирала А.А. Эбергарда. Буквально на следующий же день он вышел в море на флагман-линкоре «Императрица Мария» во главе группы кораблей флота, среди которых был и эсминец «Живой». Предстояла схватка с германским быстроходным крейсером «Бреслау», который практически безнаказанно хозяйничал в Черном море. Черноморцам удалось приблизиться к немецкому крейсеру и произвести по нему залп. Крейсер в бой не вступил, он выпустил дымовую завесу и ушел, но Колчак преследовал его еще несколько часов, хотя догнать заведомо не мог. После этого ни «Бреслау», ни второй германский крейсер такого типа «Гебен» уже не рисковали выходить в море и нападать на российское побережье. Таким образом, новый командующий флотом положил конец безраздельному господству германского флота в Черном море.

***

 Встреча командующего флотом Колчака и капитана второго ранга Сикорского произошла через несколько дней после завершения этого первого похода. Сикорский получил предписание явиться к командующему и в назначенное время отправился на флагманский корабль. Войдя в каюту вице-адмирала, он представился по всей форме. Колчак вышел из-за стола и крепко пожал ему руку.

 «Рад вас видеть, Сигизмунд Казимирович. Вот и довелось нам снова встретиться, так что оставим субординацию и просто поговорим».

 «С удовольствием, Александр Васильевич, я очень рад, что именно вас назначили командующим».

 «Ну, а теперь, будьте добры, расскажите мне, что тут происходит. Я намерен переговорить со многими офицерами, чтобы у меня сложилось более менее ясное представление о положении на флоте».

 Сикорский четко обрисовал положение дел на уровне его компетенции. Колчак внимательно слушал, время от времени задавая выверенные, целенаправленные вопросы. Эту его манеру Сикорский помнил еще со времен русско-японской войны.

 Только после обстоятельного разговора на интересующую его тему, Александр Васильевич заговорил о том, что волновало Сикорского.

 «Что, Сигизмунд Казимирович, не сработались вы, выходит, с Беклемишевым?» – вдруг, несколько неожиданно для Сикорского, спросил он.

 «Я бы так не сказал, Александр Васильевич. Я уважаю Беклемишева, как опытного и отважного капитана, но я против его грубости, чтобы не сказать больше, по отношению к матросам. Я говорил с ним много раз, но он так привык, и измениться уже не сможет. Поэтому я прошу по возможности перевести меня на другой корабль».

 «У меня есть к вам контр-предложение, Сигизмунд Казимирович», – хитро улыбнулся Колчак.

 «Я вас внимательно слушаю, Александр Васильевич», – вежливо ответил Сикорский.

 «Дело в том, что капитан Беклемишев подал прошение об отставке».

 «Не может быть. Он мне ничего об этом не говорил».

 «Ну, почему же не может, очень даже может. Вы знаете, сколько ему лет, здоровье подводит, нервы на пределе. Короче, старик попросил об отставке, и я намерен его прошение удовлетворить».

 «Ну, а мне-то что делать?» – несколько растерянно спросил Сикорский.

 «Вот тут есть небольшая загвоздка. Я очень прошу вас понять меня правильно, Сигизмунд Казимирович. Я знаю вас давно и очень ценю, как разумного и грамотного офицера и честного, порядочного человека. Я понимаю, что вы вправе претендовать на то, чтобы занять должность командира эсминца. Но…» – тут он сделал небольшую паузу, пристально посмотрел прямо в глаза Сикорскому и продолжал: «Но у меня в отношении вас несколько другие планы. Кстати, вы знакомы с капитаном второго ранга Каллистовым?»

 «Это который историк флота?»

«Именно».

 «Лично не знаком, но труды его читал и высоко оценил. Очень дельный исследователь».

 «Он еще и отличные стихи пишет. Так вот, Сигизмунд Казимирович, я хочу назначить капитана Каллистова командиром эсминца, а вы по-прежнему будете старшим офицером.