Феликс Николаевич оказался прав. Именно в Черепаново Андрей приобрел бесценный опыт, который потом так пригодился ему в жизни.

Здесь он пережил первое серьезное потрясение, когда его пациент умер на операционном столе. Потом были другие неудачи, и не то, чтобы он стал равнодушен к смерти, нет, конечно. Он всегда болезненно переживал, когда приходилось отступать перед неизбежным. Просто пришло осознание, что врачи – не Боги, и отменить смерть им не дано. Но это было потом, а тогда, в первый раз, он казнил только себя за то, что не сумел, не предусмотрел, не справился…

Ему еще долго являлся в ночных кошмарах тот парень, который работал на пилораме и попал в станок. Когда его привезли в больницу, это искромсанное тело уже почти не напоминало человеческое… Но он был еще жив, а это значило, что Андрей должен был сделать все, чтобы его спасти. Транспортировать его в область, где были более подходящие условия для такой операции, было нельзя. Все врачи и медсестры работали тогда в операционной, пытаясь удержать молодого человека на этом свете…

Через три часа сердце больного остановилось. Они так и не сумели его завести. Никогда в жизни Андрей не испытывал такого отчаяния. Ему конечно приходилось видеть смерть на операционном столе, но тогда не он был оперирующим хирургом, и это все же было легче.

Егор Ильич, понимая, что творится в душе его молодого коллеги, крепко взял его под руку и вывел из операционной. Потом он вышел в вестибюль вместе с ним, чтобы сообщить ужасную весть жене умершего, которая ждала исхода операции, прижимая к груди годовалого ребенка. Ее отчаянный вопль, слившийся с криком испуганного малыша ударил Андрея в самое сердце, и он с трудом удержался, чтобы не закричать вместе с ней.

Несколько дней он не мог прийти в себя.

«Возьми себя в руки, Андрей», – сказал ему тогда Егор Ильич, – «у нас работа такая: на грани жизни и смерти. Привыкай, как ни горько это говорить, но эта смерть – не последняя. Ты все делал правильно. Я, честно говоря, восхищался, наблюдая за тобой. Но смерть оказалась сильнее. Смирись».

Смириться было трудно, но постепенно повседневные заботы и проблемы отвлекли молодого врача от горестных дум. Это моя работа, убеждал он себя. Это неизбежно, надо научиться не отчаиваться. Отчаяние – плохой помощник в работе.

Если смерть пациента на операционном столе вызвала в молодом докторе боль и отчаяние от собственного бессилия, то другой врезавшийся ему в память случай еще много лет отзывался в нем жгучим стыдом за собственную несдержанность.

Чтобы лучше понять всю подоплеку этой истории, придется вернуться назад, к тому времени, когда Андрей еще не приехал в Черепаново.

***

Километрах в двадцати от Черепанова дислоцировался полк ракетных войск. Командовал полком тридцатичетырехлетний подполковник Анатолий Дегтярев, личность довольно примечательная, прежде всего тем, что внешне он очень походил на популярного актера кино Николая Олялина.

Но это было еще не все. Подполковник Дегтярев сумел без лишних слов раз и навсегда прекратить любые проявления дедовщины в своем полку. Дедовщина в армии уже расцветала пышным цветом, и нередки были случаи избиений и издевательств над солдатами-первогодками.

Подобный случай произошел в полку вскоре после прибытия туда нового командира полка. Одного из новобранцев как-то утром нашли недалеко от казарм жестоко избитым. Хорошо, что было сравнительно тепло, зимой он непременно замерз бы.

Солдата отправили в санчасть, потом его пришлось перевезти в госпиталь в Новосибирск, травмы оказались серьезными.

Командир полка лично произвел расследование. Когда все нити привели к сержанту Саенко, как организатору расправы, Дегтярев вызвал его к себе и задал только один вопрос, правда ли это?

Под тяжелым взглядом командира Саенко отпираться не стал, но наотрез отказался сообщить, кто еще участвовал в избиении.

«Значит не совсем совесть потерял», – хмуро констатировал комполка. «Но запомни, если парень останется инвалидом, пойдешь под трибунал. Понял?»

«Так точно».

«Свободен».

Когда Саенко вернулся в казарму, сослуживцы спросили его, что сказал командир, и удивились, что Саенко не был наказан. «Повезло тебе», – говорили ему, – «запросто мог бы загреметь под фанфары. Но Саенко почему-то не чувствовал облегчения. Он понимал, что это еще не все, и от ответственности уйти не удастся.

К концу дня начальник санчасти, отвозивший пострадавшего в Новосибирск, доложил командиру полка, что пострадавший солдат в полк уже не вернется: его придется комиссовать. Командир молча выслушал доклад врача, выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Он поднял телефонную трубку:

«Приказываю: завтра в 9-00 построить полк на плацу. Начальника караульной службы и полкового капельмейстера – немедленно ко мне.

В тот же вечер сержант Саенко был препровожден на гауптвахту.

На следующее утро полк был построен в каре, в центре которого находились командный состав полка, трое барабанщиков и сержант Саенко под охраной двоих конвоиров.

Подполковник Дегтярев сделал шаг вперед:

«В нашем полку в результате жестокой расправы, спровоцированной сержантом Саенко, серьезно пострадал наш товарищ по оружию, солдат первого года службы. Я хочу, чтобы каждый из вас запомнил раз и навсегда: здесь – армия. Вы пришли сюда, чтобы быть готовыми сражаться с противником, а не калечить своих товарищей по оружию, что является военным преступлением. Отныне ни один подобный случай не останется безнаказанным.

Командир говорил негромко, но каждое его слово было слышно даже в последних рядах. Он сделал паузу и немного возвысил голос:

«За действия, недостойные звания командира, разжаловать сержанта Саенко в рядовые».

Под непрерывную дробь барабанов, от которой становилось не по себе всем присутствующим, с Саенко были сорваны погоны с тремя золотистыми лычками.

Смолк бой барабанов, и Дегтярев продолжил:

«Учитывая тяжкие последствия проступка, совершенного рядовым Саенко, приказываю: передать дело суду военного трибунала».

Большинство солдат видели процедуру разжалования впервые, и это произвело на них гнетущее впечатление. Даже после команды: «Разойдись» шеренги еще некоторое время оставались неподвижными.

После этого Дегтярев собрал всех офицеров полка. О чем он говорил с ними, так и осталось тайной, но слово «дедовщина» постепенно исчезло из лексикона, вверенного подполковнику Дегтяреву подразделения.

Примерно через год после этого достопамятного случая, от подполковника Дегтярева неожиданно ушла жена. Никто этого даже предположить не мог: Анатолий и его жена Елена казались вполне благополучной, дружной парой. Правда, у них не было детей, но мало ли… И вдруг, как гром среди ясного неба, оказалось, что Лена уехала с офицером их полка, капитаном Фоминым, которого перевели в другой округ.

Лена оставила мужу письмо, где просила у него прощения за то, что оставляет его, полюбив другого человека, благодарила за все хорошее, что между ними было, и желала ему счастья.

По прошествии некоторого времени Лена попросила мужа дать ей развод. Он сделал это немедленно, и даже пожелал ей счастья в новом браке.

***

Но крах своей семейной жизни Дегтярев переживал очень тяжело. Он буквально почернел, замкнулся в себе, с головой погрузился в работу. Полк занимал первые места на смотрах, Дегтярева поощряли и награждали. Он досрочно получил звание полковника, но у всех было ощущение, что он все делает, как автомат.

На женщин он не обращал ни малейшего внимания, как будто их не существовало, хотя многие из них были бы совсем не прочь обратить на себя внимание такого видного жениха, как полковник Дегтярев.

Прошло года два. В один прекрасный день Дегтярев убыл в очередной отпуск, который обычно проводил у своих родителей, а когда прибыл, все только ахнули: он был не один, а в сопровождении очень молоденькой девушки, смотревшей на него такими влюбленными глазами, что всем сразу стало все ясно.

Бывают же такие совпадения: новую жену полковника тоже звали Еленой, но он называл ее не иначе, как Елкой или Лелькой, и все тоже стали звать ее так. Она и в самом деле была похожа на елочку: худенькая, стройная, еще сохранившая подростковую угловатость, в расклешенном сарафанчике с яркими ромашками, разбросанными по бледно-зеленому полю.

Суровый полковник Дегтярев опять научился улыбаться и выглядел вполне довольным и счастливым. Он немного смущался, может быть, из-за того, что юная жена была моложе его почти на двадцать лет. Елку же это обстоятельство нисколько не обескураживало: она с гордостью шествовала рядом со своим долговязым супругом, которому едва доставала до плеча.

Вскоре Елка забеременела, и Дегтярев просто ошалел от неожиданно свалившегося на него счастья. Его первая жена как-то прозрачно намекнула ему, что это он не может иметь детей, и он почему-то в это поверил… Но теперь это было неважно. Он все-таки будет отцом. Стоит ли говорить, что с Елки он буквально пылинки сдувал, выполнял все ее прихоти, и смотрел на жену с таким обожанием, что та просто расцветала под его взглядами.

Когда пришло время, Елка родила мужу сына, и его восторгу не было предела. Но вдруг… Каким все-таки коварным может быть это «вдруг».

Однажды поздно вечером Дегтярев привез свою Елку в больницу. Встревоженный Андрей побежал туда, как только к нему постучали. Он недоумевал, что могло случиться с Елкой, которая всего два месяца назад благополучно родила крепкого, здорового ребенка…

Он вихрем влетел в приемную, на ходу натягивая халат и увидел бледного, как мел полковника Дегтярева и Елку, лежавшую на кушетке.

«Что случилось?»

«Понимаете, доктор», – быстро заговорил Дегтярев, «меня не было дома, у нас учения, приезжаю, а у нее температура страшная, она только стонет, ничего не говорит. Я сразу сюда. Спасите ее, что хотите делайте, но спасите!»

Он был почти в истерике.

«А ребенок?» – спросил Андрей, просто чтобы привести его в чувство.

«Что ребенок?» – не сразу понял Дегтярев.

«С кем сейчас ребенок?»

«А-а… С соседкой. Она тоже недавно родила. Она его кормит… Что с Елкой?»

Женщину тем временем раздели. Едва взглянув на ее грудь, Андрей понял: мастит, но, Боже мой, до чего же запущенный! Как же она терпела все это время? Он сам перенес женщину в операционную, послал медсестру за Мариной и Егором Ильичем. Операция предстояла трудная.

Пока они не пришли, он сделал пробу на пенициллин. Кожа вокруг ранки покраснела. Черт! – выругался Андрей. Аллергия! Только этого еще не хватало. Нужен другой антибиотик, хотя бы эритромицин. Но это новое средство, его можно достать только в Новосибирске.

Он вышел к полковнику, вручил ему рецепт и велел ехать в Новосибирск, в дежурную аптеку, как можно скорее. До города больше ста километров, значит понадобится не меньше трех часов, чтобы обернуться. Долго, слишком долго.

Таня уже пришла, и они начали оперировать вдвоем. Потом пришли Марина и Егор Ильич. Марина внимательно осмотрела грудь и тихо сказала: «Левая грудь еще ничего, а правую, боюсь, придется ампутировать».

«Рехнулась, что ли?» – грубо бросил Андрей. «Она же девчонка совсем. Будем спасать. Давай, работай с левой грудью, а правую – я сам».

Они работали молча и сосредоточенно. Егор Ильич следил за сердцем и дыханием. Пока все шло неплохо. Марина закончила свою часть работы, а Андрей все вскрывал и вскрывал бесконечные инфильтраты. Сколько же их!