1. Жизни под откос

Самой изнурительной борьбой, в которую я когда-либо вступала, оказалась борьба, которую я вела сама с собой.

Я была той девушкой, которая не стала бы разводить костер, несмотря на пронизывающий холод, лишь бы не осветить путь своему врагу. Я была той девушкой, которая из гордости не позволила бы себе просить о помощи, даже если бы умирала с голоду; которая, пересилив боязнь вида крови, поступила в медицинский университет, которая умела молчать, а при необходимости обворожить своим красноречием, которая умела устанавливать личные границы и говорить нет, которая отстаивала свои идеи до конца, которая имела свои идеалы и убеждения, которая казалась легкой и воздушной, но при этом уверенно стояла на ногах.

А сейчас? Сейчас я чувствую себя дымкой, которая рассеется при первом же дуновении ветра.

Неужели все кончено?

Неужели мир рухнул?

Я нахожусь под его руинами?

Или руины – это я?

Я услышала шепот подруги Октем, сидевшей рядом со мной: «Караджа». Одетые в черное с головы до ног, мы ехали в черном микроавтобусе, предоставленном Федерацией профессионального бокса. За маской равнодушия скрывалась скорбь, окрашивающая все вокруг в оттенки печали. Я посмотрела на свои черные волосы, рассыпавшиеся по плечам; черный платок готов был соскользнуть с головы. Разжав дрожащие пальцы, я приподняла голову, закрыла глаза и крепко сжала губы.

Караджа. Это мое имя.

Когда моя мама была юной, к ее дому в родной деревне часто прибегали косули. Опасаясь, что ее отец может застрелить их, мама подбирала подол юбки и бежала прогонять незваных гостей, не обращая внимания на непогоду и грязь. Как-то раз одна косуля рассердилась и погналась за моей мамой через всю деревню до самого источника. Именно в тот день она встретила моего отца; он был просто случайным прохожим, остановившимся утолить жажду, – так говорит моя мама, ведь я не знаю своего отца. Я никогда его не видела. Из-за упрямства той косули судьбы моих родителей пересеклись, а образ тех прекрасных косуль из деревни, которую моя мать покинула после этой встречи, навсегда остался в ее памяти. Имя моему брату дал дед, но, когда мама увидела меня, она сказала: «Мою черноглазую девочку должны звать Караджа. Пусть глаза ее черные, а судьба будет светлой».

Теперь это единственный лучик, освещающий мне путь, потому что я одинока. А сегодня одиночество чувствуется еще острее.

Все детство я носила мешковатые рубашки, которые свисали с моих хрупких плеч, и тайком присваивала одежду из гардероба брата. Мое детство прошло незаметно, или, может быть, я слишком рано повзрослела. Шум в доме создавал только мой брат; он отличался вспыльчивым характером, и мы узнавали о его приходе домой по звуку громко хлопнувшей двери. Не заходя на кухню, где я делала уроки за столом, а мама фаршировала долму, уже из коридора он интересовался, что можно поесть, потом обыскивал холодильник, набирал в перекус столько, сколько мог унести, и уходил в свою комнату, откуда не показывался до самого вечера.

– Едой, которую ты утащил, можно как минимум сутки кормить голодных в Африке, – говорила я ему вслед.

Он шел в свою комнату, не останавливаясь, и отвечал, не оборачиваясь:

– Эта еда гарантия твоей безопасности как минимум на неделю.

Полицейский стал нашим постоянным гостем, еженедельно принося очередную жалобу. В округе не было ни одного парня, с которым бы не подрался мой брат; особенно попадало тем, кто заглядывался на меня. Мое имя было у всех на слуху, и все знали, что Караджа из дома с синей дверью – неприкосновенная. Все боялись моего брата, поэтому не осмеливались даже поздороваться со мной. Однажды, когда я училась в средней школе, в День святого Валентина один мальчик оставил на моем столе красную розу, которую сорвал в саду. Мой брат, узнав об этом, заставил его съесть эту розу вместе с шипами, а остальных – смотреть, как несчастный мучительно ее жует. Он был психопатом. Его воображение превращало любой невинный взгляд в мою сторону в назойливое домогательство, в каждом проходящем мимо дома человеке он видел потенциального вора, во всех женатых и разведенных мужчинах – коварных хищников, жаждущих заполучить мою мать.

Несмотря на недостатки нашего района и школы, я всегда считала, что его опасения были чрезмерными. Были.

Однажды брат сидел перед телевизором в тишине уютного вечера и следил за развитием событий в сериале, который с волнением смотрел каждую неделю. В момент напряженной сцены он внезапно бросил взгляд на мать, чистившую для него яблоки, и, как будто подгоняемый внезапной решимостью, произнес:

– Мама. Я буду драться.

На следующее утро ему предстояло сдавать экзамен в университете. Мама молча поставила на стол контейнер с очищенными фруктами и ушла в свою комнату.

– Я же просила его не делать этого, – прошептала я в пустоту, не в силах отвести взгляд от своих побелевших холодных рук.

– Что? – переспросила Октем, слегка повернувшись ко мне и немного наклонившись, чтобы увидеть мое лицо. – Караджа, что ты сказала?

Я просила его не делать этого. Я сказала ему, что утром он должен пойти и сдать экзамен, что нужно хорошо подготовиться и поступить в университет. Я знала, что брат интересуется боксом, ведь он ходил в спортзал и наблюдал, как тренируется молодежь. Он тоже занимался спортом и был крепкого телосложения; но ему не нужно было пробовать себя в боксе. Ему нужно было, получить профессию и устроиться на хорошо оплачиваемую работу – это единственное, чего хотела от нас мама.

– Вы должны учиться и твердо стоять на ногах. Тогда вы будете свободны и ваши решения будут зависеть только от вас самих, – всегда говорила она.

Это все, что от него требовалось.

В то утро он ушел из дома и больше не вернулся.

Говорят, что каждый шаг, который мы делаем, и каждая дорога, на которую мы ступаем, отражают сделанный нами выбор и определяют нашу судьбу. Этот выбор – темные улицы, где можно заблудиться, и безлюдные склоны, требующие от нас неустанной выносливости и определяющие темп нашего дыхания и ритм бьющегося сердца. У нас есть выбор. В наших силах сидеть с достоинством, словно на троне, или ссутулиться, словно под тяжестью невидимого груза. От нашего выбора зависит все. Наш выбор делает нас такими, какие мы есть.

В ту ночь прямая дорога, по которой я так долго шла, разветвилась на две, а небо, всегда казавшееся далеким и недоступным, обрушилось на мою голову. Оцепенев на ледяном и мокром асфальте, я была не в силах решить, какой путь выбрать.

В ту ночь вдруг осознала, что даже уклонение от выбора – это тоже выбор, а шипастые ветви терновника, укоренившегося в груди, обвили мое сердце. Говорят, что кладбище манит к себе тех, в чьих сердцах угас огонь жизни. Каждый день, проходя мимо морга, я невольно бросаю взгляд на это мрачное здание. Я знаю, что однажды и меня привезут сюда на носилках под белым покрывалом. Размышляя об этом, я понимаю, что жизнь можно прожить даже с оледеневшим сердцем, ведь человеческий дух способен выдержать невообразимые испытания и невзгоды. Сейчас, после всего пережитого, я осознаю это с предельной ясностью.

Об этом не пишут в школьных учебниках.

Образование, которое мы получаем, не способно подготовить к жизненным испытаниям; мы познаем все на собственном опыте. Каждое пережитое событие подобно семени, посеянному в саду нашего сознания. Его можно полить и, если посчастливится, вырастить из него прекрасный цветок опыта. Но мой сад сожгли. Моя некогда плодородная почва превратилась в бесплодную пустошь. Материнское молоко, когда-то согревавшее меня, превратилось в горький ком, застрявший в горле. Каждое утро я просыпаюсь, ошеломленная тем, что снова наступил рассвет, земля продолжает вращаться, а жизнь идет своим чередом.

Жизнь не измеряется количеством потерь. Жаль. Я первая начала бы рыть себе могилу.

Подняв взгляд, я увидела протянутые ко мне теплые изящные руки Октем. На указательном пальце левой руки была татуировка, напоминающая о ее любимой собаке, ушедшей в лучший мир.

– Караджа, – произнесла она голосом нежным, как шелест листвы. – Нам пора выходить. Сейчас начнется погребение. Все ждут тебя.

Будучи свидетелем множества хирургических вмешательств, я видела пациентов, покидавших этот мир прямо на операционном столе; я не раз наблюдала, как мои преподаватели, стоя в конце коридора и засунув руки в карманы белого халата, без тени сострадания сообщали родным страшные новости. Я никогда… никогда ничего не чувствовала. Я была свидетелем того, как люди падали на колени, сотрясаемые отчаянными рыданиями, но оставалась безучастной, не в силах разделить их боль.

А теперь в глубине души я сама стою на коленях в безмолвном отчаянии.

– Смотри, – прошептала мне жизнь. – Я снова лишила тебя любимого человека. И я могу сделать это еще много раз. Теперь ты как хрупкое здание, разрушенное землетрясением и обреченное на снос.

– У тебя есть обезболивающее? – спросила я хриплым голосом.

В отчаянной попытке найти что-то Октем перебрала содержимое сумки, а затем повернулась ко мне с нескрываемым беспокойством. Она нахмурилась, но затем выражение ее лица смягчилось.

– Думаю, у тебя есть, – сухо произнесла она, показывая на мою черную сумку. Расстегнув молнию, Октем просунула руку внутрь. – Я положила таблетки для твоей мамы вчера вечером, на случай если ты забудешь. Кажется, там были и обезболивающие. – Из кучи пузырьков с разноцветными этикетками она достала тот, что был из темного стекла; звук ударяющихся друг о друга таблеток нарушил тишину, царившую в микроавтобусе.

Я взяла холодный пузырек и пробежалась глазами по надписи на нем. Это был сильный обезболивающий препарат, отпускаемый по рецепту. Я понимала, что не должна принимать его, но в ту минуту ничто другое не могло облегчить пульсирующую боль в голове, поэтому я отвинтила крышку, вытряхнула одну из бело-желтых капсул и проглотила.

Я наивно полагала, что если смогу пережить этот день, то хуже уже не будет.

Не оглядываясь на Октем, я протянула руку и открыла дверь микроавтобуса. Осень в этом году была суровая. Я поднялась с кресла и вышла на улицу. Сильный порыв ветра ударил в лицо, замораживая слезы в острые кристаллы, царапавшие кожу. Мои волосы и тюлевый платок быстро растрепались. Следом за мной вышла Октем. Шмыгая носом от холода, она встала передо мной, поправила сползший с моей головы платок и закрепила его заколкой, которую вытащила из волос.

– Осторожно, не урони, хорошо? Земля мокрая. Вчера был такой ураган, хорошо, что дома не снесло крышу.

Я едва заметно кивнула, вытерла тыльной стороной ладони нос и осмотрелась. Со стороны кладбища доносились голоса людей; их едва можно было разобрать, но мне было безразлично. Я сделала несколько шагов в сторону от машины и попыталась разглядеть господина Хильми, тренера моего брата. Впереди, среди раскачивающихся ветвей деревьев и белых мраморных надгробий, я увидела скопление незнакомых лиц, собравшихся вокруг имама^[7]; без сомнений, это были друзья моего брата и члены его команды.

Потом я увидела три венка, лежавшие на грязной дороге; они были огромными, на их лентах чернели слова соболезнований от Федерации профессионального бокса. Я почувствовала жар в груди. Несмотря на мороз, внутри меня бушевало пламя. Пока Октем закрывала дверь машины, я повернулась и направилась в сторону венков. Пока микроавтобус не остановился у ворот кладбища, я не подозревала, что его прислали из федерации. У входа стояло несколько журналистов. Они стремились запечатлеть сенсацию для своих новостных сюжетов, а лицемерные представители федерации фальшиво выражали мне сочувствие, желая утихомирить шквал критики в СМИ. Это они прислали прессу к воротам кладбища. Я точно знала.

В приступе гнева я перевернула два венка, а затем, стиснув зубы, изо всех сил ударила третий. Я сознавала, что все собравшиеся вокруг холодной ямы, которая станет новым домом для моего брата, устремили на меня изумленные взгляды, но меня это не волновало.

– Караджа, прошу тебя, не делай этого. – Октем схватила меня за руку и потянула прочь от венков, которые я безжалостно топтала. Она встала передо мной и положила руки мне на плечи. – Не надо, прекрати. Это бессмысленно.

– Я знаю, Октем, – прошептала я сухим голосом, потерявшись в своих мыслях. – Но в чем вообще есть хоть какой-то смысл? Где этот смысл? – Я убрала ее руки и пошла дальше; вокруг были разбросаны цветы, оторвавшиеся от венков. Я снова пнула один из них, ударившись ногой об дерево. – Ну и кого я смогла защитить в этом беспощадном мире?

– Караджа, пожалуйста, не надо…

– Что не надо, Октем?

– Не загоняй себя в могилу вместе с ним.

Развевающиеся волосы хлестали меня по лицу, кожу обжигал ледяной ветер, в глазах померкло, мир погрузился во тьму. Я хотела смочить пересохшие губы, но не было сил даже сглотнуть. Тело стало тяжелым, ноги не могли нести его дальше, а легкие отказывались впускать воздух.

– Пойдем, – сказала Октем, протягивая мне руку. – Пойдем, и покончим с этим. Нас ждут. Тебя ждут, Караджа. Давай. – Она сделала шаг в мою сторону. – Ну же, возьми меня за руку.

Я взглянула на ее руку, потом на ее глаза, призывающие идти дальше; но я не хотела идти дальше. Покончить с этим? О чем говорит Октем? Кто меня ждет? Все, кого я мечтала видеть рядом с собой на жизненном пути, покинули меня. Больше нет такой руки, за которую я хотела бы ухватиться.

Горячая слеза скатилась по огрубевшей от холода коже. Соль обжигала кожу, а вода оставляла за собой пустоту.

– Пойдем, малышка, – со слезами на глазах пробормотала Октем, взяла меня за руку и потянула к себе. Она нежно обняла меня, а мои руки болтались, как сломанные ветки. – Мы встретились не так давно и еще не до конца знаем друг друга, но тем не менее мы уже выбрали общий путь, верно, Караджа? Мы решили жить под одной крышей. Я не люблю обниматься и знаю, что ты тоже, но отныне мои объятия всегда будут открыты для тебя. Ты можешь в любое время лить слезы мне в жилетку. Я обещаю, что не буду злиться.

Я резко выдохнула, издав нечто похожее на смех, однако выражение моего лица не имело ничего общего с радостью. Октем обладала такой же силой духа, как и я. При каждом ее появлении я улавливала тонкий аромат духов. Несмотря на то что мы уже некоторое время жили под одной крышей, мы никогда не говорили по душам, поэтому ее приезд сюда и поддержка имели для меня огромное значение.

Люди, которые остаются рядом в момент, когда никого больше нет, заслуживают особого места в наших сердцах.

Встряхнув головой, я отступила, высвободилась из ее объятий, наклонила голову, шмыгнула носом и глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала я хриплым голосом, не понимая, когда успела охрипнуть. Октем обхватила меня за плечи; мы пошли бок о бок, сошли с тротуара, вошли на кладбище и двинулись по каменной дорожке. Опавшие листья под ногами хрустели, словно эхо шагов тех, кто покинул нас, когда пришло их время. Происходящее казалось каким-то безумием.

Когда пришло их время? Нет. Время для моего брата еще не пришло. Его туда отправили. Оторвали от жизни. Уничтожили. Убили.

– Проходи, девочка, проходи, – сказал господин Хильми, отступая в сторону, чтобы я могла пройти между остальными. Рядом с пустым гробом, прямо перед могильной ямой, стоял имам в белом одеянии. На голове у него был тюрбан, а в руках – книга.

Охваченная ужасом, я опустила взгляд и заглянула в глубину могильной ямы – под деревянными досками виднелась белизна савана. Они мне его не показали. Или, может быть, я не захотела его видеть, не помню. Я не помню того проклятого утра. Я не помню даже своего имени.

– Мой брат был крупным парнем, он не поместился бы в этой узкой яме, – сказала я дрожащим голосом, не отрывая взгляда от могилы. – Вы хороните не того человека.

Отстранившись от Октем, которая нежно гладила меня по спине, я перевела взгляд на имама, а затем на господина Хильми. Товарищи по команде, окружавшие нас, смотрели только вниз.