ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «МОСИХА – ЗЕМЛЯ РОДНАЯ»

ГЛАВА 1. ПОСЕЛОК НА КРАЮ ТАЙГИ

1.1. Утро в Мосихе

Солнце поднималось над тайгой медленно, с достоинством, как хозяин, которому некуда торопиться. Сначала оно окрасило верхушки кедров в нежный розовый цвет, потом позолотило стволы сосен, потом уже добралось до крыш Мосихи – и поселок вспыхнул, засиял, задымился утренними печными дымами, залаял собаками, закукарекал петухами, зазвенел первыми голосами просыпающихся людей.

Мосиха стояла на берегу таёжной реки Кети, в месте, где она делала широкий плавный изгиб и становилась похожей на спящего богатыря – такая же широкая, спокойная, могучая. С трёх сторон поселок окружала тайга – густая, тёмная, пахнущая смолой и прелой листвой, наполненная жизнью, звуками, тайнами. Тайга здесь была настоящей, нехоженой, первозданной – такой, какой она была сотни лет назад, до всякого человека, и такой, какой она останется, если человек будет жить с ней в мире и согласии, как умели жить в Мосихе.

Семнадцать дворов – вот и весь посёлок. По городским меркам – ничто, деревушка, захолустье. Но для тех, кто здесь жил, Мосиха была центром вселенной, самым лучшим местом на всей огромной советской земле, от Москвы до Владивостока, от Мурманска до Ташкента.

Дворы стояли в два ряда вдоль единственной улицы, которая называлась, разумеется, Советской. Улица была широкая, немощёная – зачем мостить, если машины сюда почти не заезжают? – но ровная, ухоженная, обсаженная по краям молодыми берёзками, которые посадили три года назад всем поселком в честь какого-то важного события, а какого – уже и забыли, но берёзки помнили и росли исправно, старательно.

Дома в Мосихе были добротные, из листвяка, потемневшего от времени, но крепкого, почти каменного. У каждого дома – большое подворье: амбар, баня, погреб, огород, хлев если держали скотину. Заборы в Мосихе были не такие, как в других местах, – не из досок, а из жердей, и через них было видно и двор, и хозяйство, и самого хозяина, если он вышел на утреннюю работу. Может, оттого в Мосихе и не было никаких тайн: всё на виду, всё честно, всё по-советски открыто.

В пять часов утра в этот июльский день 1955 года Мосиха просыпалась. Первым, как всегда, подал голос петух Василия Кузьмича Огородникова – здоровенный рыжий петух по прозвищу Маршал, самоуверенный и горластый, убеждённый, что именно он заставляет солнце вставать. За Маршалом откликнулись другие петухи – потоньше, помоложе, не такие уверенные в себе, – и вот уже вся птичья Мосиха была разбужена и требовала внимания.

Первые дымки потянулись из труб. Это женщины затапливали печи – без всякого будильника, без всяких напоминаний, просто потому что так жили, так было заведено, так делали их матери и бабки, и это было правильно и хорошо.

Иван Москалёв проснулся, едва Маршал издал свой первый торжествующий крик. Привычка просыпаться с петухами была у него с детства, с тех самых пор, как дед Фёдор брал его на утреннюю рыбалку, поднимая ещё до света тихим шёпотом: «Вставай, Ванюша, рыба не ждёт». Теперь деда уже не было рядом – он спал в соседней комнате и кряхтел во сне – но привычка осталась.

Иван лежал на своей кровати у окна и смотрел, как рассвет наливается в небо, как тайга из чёрного пятна превращается в зелёную стену, как первые лучи солнца ударяют в стёкла противоположного дома и зажигают их золотом. Он лежал и улыбался – просто так, без причины, от того, что утро хорошее, от того, что день будет долгий и интересный, от того, что жить хорошо.

Ивану Москалёву шёл двадцать первый год. Двадцать лет – возраст, когда человек уже не мальчик, но ещё не обременён теми заботами, что приходят позже: семьёй, детьми, хозяйством на плечах. Двадцать лет – это когда всё впереди, когда весь мир открыт, когда каждое утро несёт что-то новое.

Он потянулся так, что кровать жалобно скрипнула, сел, потёр кулаками глаза и свесил ноги на холодный дощатый пол. Ноги у него были большие – сорок четвёртый размер – и крепкие, как корни старого кедра. Весь Иван был таким: большим, крепким, основательным. Ростом почти метр восемьдесят пять, в плечах широченный – косая сажень, как говаривал дядька Степан, – с руками, привыкшими к тяжёлой работе, узловатыми в суставах, с мозолями на ладонях.

Лицо у Ивана было простое, открытое, русское – широкоскулое, с прямым носом, с ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался, а улыбался он часто. Волосы русые, слегка вьющиеся, всегда чуть растрёпанные, потому что расчёска для Ивана была вещью необязательной. Глаза голубые, ясные, с хитринкой – такие глаза бывают у людей, которые много видели, много думали, но не потеряли способности удивляться миру.

– Вань! – донёсся из кухни голос матери. – Вставай, сынок! Завтрак готов!

– Встал уже, мам! – отозвался Иван, поднимаясь и нашаривая под кроватью свои кирзовые сапоги.

Он оделся быстро, по-военному: штаны из серого сукна, рубаха в синюю клетку, широкий кожаный ремень с медной пряжкой. Причесался мимоходом – провёл пятернёй по волосам – и вышел из комнаты.

В доме Москалёвых пахло хлебом и молоком, горячей кашей и смородиновым вареньем, дымом из печи и чем-то ещё, неуловимым, домашним – тем запахом, который не забывается никогда и который человек чувствует только дома.

Кухня у Москалёвых была большая, с высоким потолком, со старой русской печью в углу, которая занимала добрую треть помещения и служила одновременно плитой, духовкой, сушилкой и – зимой – самым тёплым местом в доме. Над печью висели пучки сухих трав – мать сушила мяту, зверобой, чабрец, – и от этого в кухне всегда было немного аптечно и очень уютно.

Стол был уже накрыт. Мать – Прасковья Никифоровна Москалёва – стояла у плиты и помешивала кашу. Она была невысокой, плотной, с тёмными волосами, аккуратно убранными под белый платочек, с руками, всегда занятыми делом, с лицом добрым и немного усталым – лицом женщины, которая работала всю жизнь и не считала это чем-то особенным.

– Садись, – сказала она, не оборачиваясь. – Отец уже ушёл на делянку. Дед с бабкой ещё спят.

– Доброе утро, мам, – сказал Иван, садясь на своё место – угловое, широкое, с продавленной подушкой на сиденье.

– Доброе. Каша с маслом, молоко свежее, Зорька только что подоилась. Ещё варенье смородиновое, вчера сварила.

– Во! – обрадовался Иван. – Это хорошо. Я вчера так наработался, что мне бы три тарелки каши сейчас.

– Ешь сколько влезет, – улыбнулась мать, ставя перед ним дымящуюся миску.

Иван взял ложку и зачерпнул кашу. Каша была гречневая, рассыпчатая, политая щедрым куском растопленного масла, которое плавало жёлтым солнечным пятном. Он поднёс ложку ко рту, подул и отправил в рот. Зажмурился от удовольствия.

– М-мм! – раздалось громкое причмокивание. – Вот это каша! Мам, ты лучший повар в Советском Союзе, я тебе точно говорю! Даже в Москве так не готовят, я уверен!

– Ты в Москве-то бывал? – усмехнулась мать.

– Не бывал, – признал Иван, снова зачерпывая. – Но я так думаю. Потому что лучше этой каши ничего быть не может, это научный факт.

Прасковья Никифоровна покачала головой, но была довольна.

Иван ел с аппетитом и без спешки. Он потянулся к банке с вареньем, широкой, пузатой, запечатанной вощёной бумагой. Открыл, зачерпнул ложкой – варенье было тёмное, густое, ягода к ягоде. Положил на хлеб, откусил. Закатил глаза.

– Ммм! – снова раздалось смачное причмокивание. – Это же не варенье, мам, это же поэзия! Это же... это же надо в музей сдавать! Вот зря не написал в газету – написал бы: «В поселке Мосиха Нарымского района варят лучшее варенье в мире». Приехали бы корреспонденты, сфотографировали.

– Болтун ты, Ванька, – ласково сказала мать, присаживаясь напротив с кружкой чаю.

– Не болтун, а правдолюб, – возразил Иван. – Я только правду говорю. Ну, иногда немного добавляю для красоты, так это не ложь, это художественное украшение действительности.

Мать засмеялась. Иван тоже засмеялся – широко, от всей души, так что ямочки на щеках обозначились совсем глубоко.

За окном светлело. Мосиха просыпалась. Было слышно, как соседский дед Игнат ругается с курами за то, что они лезут в огород, как тётка Лукерья гремит вёдрами у колодца, как где-то в конце улицы заревела корова Прасковьи Семёновны Коровиной – молока просит, заждалась.

Начинался новый день в Мосихе. Хороший день. Советский день 1955 года.

1.2. Поселок, дома и улицы

Чтобы понять Мосиху, надо было пройти её всю – из конца в конец, от первого двора до последнего, – и смотреть внимательно, не торопясь.

Улица Советская начиналась от реки – там, где за крутым обрывом была пристань с одним-единственным причальным столбом и несколькими лодками, перевёрнутыми на берегу вверх дном. Пристань была маленькая, но важная: именно отсюда уходили лодки на рыбалку, именно сюда иногда – раз в две недели – заходил речной катер из района, привозивший почту, продукты, газеты, иногда новых людей.

Первый двор от реки принадлежал Василию Кузьмичу Огородникову – бывшему речному капитану, человеку пожилому, но бодрому, с шкиперской бородкой и вечной трубкой во рту. Двор у него был образцовый: забор ровный, как по линейке, поленница сложена кирпичиком, огород разбит по-морскому аккуратно – ряд к ряду, грядка к грядке. Маршал – его петух – расхаживал по двору с видом адмирала, инспектирующего флот.

Дальше стоял дом Антонины Фёдоровны Зябликовой – вдовы, женщины сорока пяти лет, работавшей в поселковой конторе счетоводом. Дом у неё был ухоженный, с геранями на окнах, с белыми занавесками, с кошкой Муркой, дремавшей на завалинке в любую погоду.

За Зябликовой жил дед Игнат – Игнат Поликарпович Сусликов – и это был особый разговор, к которому мы ещё вернёмся.

Через дорогу от деда Игната, наискосок, стоял дом Сизовых – молодой семьи, Николая и Татьяны, у которых было трое детей-погодков, вечно чумазых и весёлых. Николай работал в леспромхозе, Татьяна вела хозяйство и растила детей.

Дом Москалёвых стоял примерно в середине улицы, ближе к левой стороне – большой, пятистенный, с высоким крыльцом, с резными наличниками на окнах, которые вырезал ещё дед Фёдор. Наличники были необыкновенные – с птицами, цветами, завитушками – настоящее произведение народного искусства. Приезжие всегда на них заглядывались.

Рядом с москалёвским домом стоял дом тётки Лукерьи и дядьки Степана. Тётка Лукерья была сестрой отца – Василия Петровича Москалёва – и жила через забор, что создавало между домами особую, тесную, иногда шумную близость.

В конце улицы, у самой тайги, стоял самый большой дом в Мосихе – правление поселкового совета, клуб и почта в одном здании. Это было длинное бревенчатое строение с крашеным красным крыльцом, с портретом Ленина над входом и с флагштоком, на котором каждое утро Пётр Ильич Рогозин – председатель – собственноручно поднимал красный флаг.

Чуть в стороне, особняком, стоял домик бабки Матрёны – Матрёны Тимофеевны Колдыбаевой – самый старый дом в Мосихе. Говорили, что ему лет сто, не меньше. Стены у него потемнели до черноты, крыша заросла мхом, но он стоял, не кренился, не рассыпался, как будто сама земля держала его. Вокруг домика были грядки – не с картошкой и огурцами, а с разными травами, которые большинство жителей поселка и не знали по именам, но бабка Матрёна знала каждую наперечёт.

Вот такой была Мосиха. Семнадцать дворов, одна улица, река, тайга и небо над головой – огромное, чистое, своё.

1.3. Семья Москалёвых

Москалёвы были в Мосихе родом самым старым. Прадед Ивана – Архип Москалёв – пришёл сюда ещё в конце прошлого века из Вологодской губернии, срубил первый дом, расчистил первую делянку под огород. Потом пришли другие люди, и поселок начал расти. Но Москалёвы всегда оставались здесь первыми – не по положению, а по праву давности, по праву корня.