Глава 2. Ночь длинных гудков

Ночь Аделина провела без сна. Первая ночь наедине с онкологическим диагнозом – бесконечный крик. Беззвучный. А потом в голос. Слезы, слезы, слезы. Плачешь на ковре в комнате, глядя в выключенный телевизор, плачешь у вешалки в коридоре, уткнувшись в пальто, плачешь в ванной, глядя в лампочки на потолке. И потом замираешь в позе эмбриона на диване, тонешь в нем, захлебываясь тишиной. И задаешь вопрос: «Почему я?»

Когда слезы иссякнут, отвлекаешься чашкой кофе (вина, коньяка, валерьянки – что окажется под рукой), и начинаешь испытывать уважение к собственной стойкости перед ударом судьбы. Нарастает сострадание к своей мученической доле. Становится безразличным завтра, послезавтра, любое будущее. Теряют ценность планы – предстоящие поездки, командировки, увольнения, дни рождения, разводы и свадьбы. На их месте образуется голый пустырь, овеваемый ветрами и покрывающийся льдом молчания.

В молчании проводишь несколько часов, или может быть даже дней, ощущая бессмысленность всего своего прошлого. И думаешь: «Зачем оно было?» Ходишь тенью по дому вдоль стен и полок. Медленно проводишь пальцами по рамочкам с фотографиями – слепками уже не твоей жизни – и приходишь к выводу: такой, как ты, человек больше не родится в этом мире никогда. Пытаешься мысленно извлечь себя из окружающего пространства и наблюдаешь, как все здесь тоже умирает. Жалко становится опустевший дом. И рождается горькая усмешка: «Как вы тут будете без меня?»

Подходишь к зеркалу, а там совершенно чужая женщина с пронзительно синими глазами, опухшими от слез. Губы поджаты, нос красный, морщинка между бровями углубилась и ушла вверх, ее перечеркнули несколько новых. И в застывшее лицо, как в пустую форму, вливается понимание – все происходящее не сон, не бред, не шутка. Время сжимается в короткий вопрос: «Это конец?»

И тут прямо перед зеркалом входишь в состояние турбулентности. Страх! Перегрузка всех систем. Настоящий, дикий, первобытный страх взметает стратегический запас адреналина, отложенный на случай смертельной опасности. Ты принимаешь последний бой. Устраиваешь бунт. Ты вытираешь слезы, показываешь зеркалу кулаки и бросаешься к телефону. Звонишь. Набираешь вразнобой номера, не в силах упорядочивать адресатов, чтобы крикнуть: «Помогите!»

У Аделины началась ночь длинных гудков. Длинных гудков без ответа. Пальцы приросли к сенсорным кнопкам. Гудки, гудки, гудки. Длинные гудки не желали превращаться в голоса. Абоненты не хотели знать о проблемах Аделины. Они хотели ночью спать, а с утра спокойно посмотреть новости о землетрясении, которое случилось очень далеко. Они не рады найти утром в телефоне десяток вызовов и мучиться вопросом – «Перезвонить или нет?» И потом, все же перезвонив, услышать, что какая-то Аделина больна раком и просит помощи. Ведь после этого придется мучиться вопросом «А что, собственно, могу я?»

Аделина отбросила телефон в сторону и посмотрела в окно – там занимался безмятежный рассвет. Его розовые зефиры казались отсветом уходящего рая, из которого она изгнана.

Коротко звякнул телефон. Аделина взяла его в руки. Пять утра. Сообщение от доктора Ручкина, два слова: «Есть информация». Аделина тут же позвонила.

– Вчера не стал озвучивать, а сейчас засомневался, имею ли я право не ставить вас в известность, – торопливо говорил Сергей Сергеевич, чуть приглушенно, будто кто-то мог его подслушивать.

Аделина включила громкую связь, положив телефон на стол, и устало выдохнула: «Да». Она не понимала, что нового сможет ей сообщить Ручкин на рассвете, да еще находясь где-то на конференции. Решил все-таки воспользоваться «правом первой ночи»?

– Есть еще вариант для вас. Можно сохранить почку, – он закашлялся, заглушая последние слова, – но он, так сказать, сами понимаете, платный. Вы, главное, скажите – да или нет.

– Сколько? – спросила Аделина, тоже снизив голос, как будто вступая с доктором в сговор.

– В зависимости от ваших возможностей. Можно рассматривать зарубежные варианты. Израиль, Германия, Турция. Можно у нас в частных клиниках. Помогу договориться.

– Денег нет, – сказала Аделина, задумавшись, почему, в самом деле, она не накопила до сих пор и пары миллионов на «черный» день.

Ручкин напряженно помолчал. За окнами его номера в отеле заревела сирена экстренных служб. Пожарная, скорая, а может полиция. Аделине было ее хорошо слышно. Она удивилась, как вовремя вселенная подает сигнал, подсказывая серьезно задуматься.

– Ищите. Мне бы не хотелось рассказывать вам о подробностях жизни с одной почкой, – произнес доктор, опять раздражаясь.

– Кредит не дадут, – отрезала Аделина. Она уже начала злиться, что вообще поехала к этому павлину с крокодильим портфелем. Он все равно ничем ей не смог помочь, теперь из-за него приходится ломать голову над задачами, у которых нет решений.

Она машинально открыла упаковку с вафлями и начала вытаскивать по одной, с хрустом ломать пополам и складывать перед собой половинки в пирамидку. Сирены экстренных служб по ту сторону связи продолжали разрываться.

– Кредит, не кредит, меня не касается. Мое дело проинформировать. Думайте. – Ручкин резко нажал «отбой».

Ручкину было слышно, как что-то слабо похрустывало в трубке, пока они разговаривали. Он невольно вспомнил, как вчера хрустнули его старые очки. Жена Варюшка на них наступила, чтобы он согласился сделать себе новые, приличные, в модной оправе.

Ручкин сидел в гостиничном номере после долгого перелета и, вместо того чтобы отдыхать перед сложным выступлением на конференции, зачем-то пытался объяснить этой дурочке, что есть высококлассные хирурги, которые могут сделать ее здоровой, но бесплатная медицина этого варианта не предусматривает.

Насчет права первой ночи он, конечно, немного преувеличил, дабы подчеркнуть свой статус. Он, может, и хотел бы выбирать только интересные случаи, но они достаточно редки, а большой перерыв между операциями не шел на пользу мастерству хирурга. Право первой ночи красиво только в теории. На практике – пусть молодые опыта набираются, спины гнут. Он свое у стола отстоял – весь позвоночник в грыжах.

«Как можно быть такой инертной? Как можно не иметь денег на собственное здоровье?» – мысленно возмущался Ручкин, – «Нет мужа? Любовника? Начальника, в конце концов. Денег нет! Что за глупости! Зачем он, черт возьми, позвонил? Ведь понятно – нет там никаких «платных» вариантов. Живет сегодняшним днем, вся в кредитах. Надо скорее забыть об этом ходячем недоразумении. Пусть сама разбирается со своей безалаберной жизнью».

С годами ему все больше казалось – больные сами виноваты в своей участи. Хотя масштабный статистический анализ, конечно, провести невозможно. Но практический опыт приводил к неутешительным выводам. В основном обычные люди были инфантильны. Они не имели никакого плана на случай, если будут нуждаться в помощи. И не могли толком ответить на простой вопрос: кто станет им помогать во время лечения и реабилитации? На растерянных лицах наблюдалось одно и то же выражение: «Помощь? Мне? Вы шутите, доктор?»

Быть немощным не принято. И в большинстве своем люди готовы скорее умереть, чем стать лежачими. А отсюда и отсутствие желания тратить ресурсы на обеспечение себя в будущем каким-либо уходом. Хотят бесплатной помощи от доброго дяди, который почему-то обязан им эту самую помощь предоставить. И еще потом, не дай бог, что-то пойдет не так – дядя будет виновен и казнен. Сергей Сергеевич не мог понять – кто этот дядя? Государство? Министерство здравоохранения? Дежурный врач в больнице? Кто он? А особенно было не понятно Сергею Сергеевичу – почему никто не хочет считать себя обязанным помочь себе самому?

Ручкин вздохнул, вспомнив, что ему еще надо будет сбежать с конференции на часок-другой и купить жене сумочку (черт бы побрал все эти Гуччи). Сергей Сергеевич развалился на глубоком мягком диване, взлохматил свои прилизанные волосы, отложил телефон, снял тяжелые часы и кинул их на журнальный столик. Навалилась усталость. От перелета, от работы, от вечного недосыпа, и еще от нового имиджа, придуманного молодой женой Варей. «Все-таки уже не мальчик» – говорила она, укладывая ему прическу. – «В пятьдесят надо выглядеть прилично».

Точнее, уже в пятьдесят два. Ручкин, в отличие от многих своих коллег, пришел в профессию по призванию и династической принадлежности. Его дед и отец тоже были урологами. Ничего другого выбрать в жизни он просто по определению не мог. Первая книга, прочитанная самостоятельно, была учебником анатомии. Любимый предмет в школе – биология. Он легко, без репетиторов и прочих глупостей, поступил в медицинский университет. И тут же женился на однокурснице – милой веселой девчонке Маше Чижиковой, которая смотрела на него влюбленными глазами и бегала за ним, как подорванная. Юный Сережа Ручкин решил – проще сдаться, чем тратить силы на сопротивление.

Девочка Маша с большим рвением окружала любимого заботой, избавив его от мелкой бытовухи. Она быстро забеременела и ушла в вечный академический отпуск. Родился сын. Следом еще один. Но Ручкину было не до семьи. Он рвался в бой. Строил карьеру, писал диссертацию. Ему не приходило в голову, что Маша жертвовала для него чем-то важным. Он искренне «делал ее счастливой», вверяя заботливым рукам супруги все трудности семейного быта. Он доверил ей холить и лелеять мужа, чего же еще?

Сыновья постоянно плакали, кричали, много болели. Но это все проходило как-то мимо сознания Сергея Сергеевича. Он писал диссертацию, оперировал, исследовал, уставал. А дома становилось все шумнее, напряженнее, сложнее. Ради науки надо было обрести подходящую спокойную обстановку. В конце концов он ушел к молодой и амбициозной Варе, бросив Машу замученной семейным счастьем и опять беременной.

Варя быстро взяла Ручкина под контроль, и он стал нудным подкаблучником, испытывая комплекс неполноценности перед юной женой. А она принимала его самоуничижение, как должное. С определенной долей садизма. Варя следила за питанием, фигурой, цветом волос неумолимо стареющего гения. Он боялся жену и постоянно скрывал свою усталость, и от этого еще больше уставал. Он пытался казаться бодрым, активным, мощным, но терял силы и его организм все сильнее изнашивался.

Во втором браке Сергей Сергеевич довольно скоро перестал оперировать – руки уже не те, перестал писать диссертации – голова уже не та. Все это он скрывал от Варюшки и старался чаще уезжать хоть в какие-нибудь командировки. Только там можно было перевести дух и побыть самим собой. Но потом неведомая сила снова тянула к Варе, словно он сам желал быть униженным, никчемным, старым, хотел оставаться жертвой фурии, которая его мучила тонкой упругой плотью и милыми капризами.

Маша с сыновьями не беспокоила, о себе больше не напоминала. И он не хотел менять эту данность. Мало ли – может у нее новая личная жизнь. Он же считал себя деликатным и тонким человеком. Зачем ломать чужие судьбы? «Бог все видит», – любил повторять Сергей Сергеевич, подчеркивая свою богобоязненность, как доказательство порядочности.

После разговора с Аделиной, Ручкин набрал текст жене: «Задержусь, не скучай. Плывут регламенты, увеличено количество сессий. Как обычно. Зато отдохнешь от своего старого брюзги».

Он выключил телефон и вздохнул – вспомнил Варюшкины несоленые оладьи из брокколи, встававшие поперек пищевода. Блаженная улыбка чуть тронула губы доктора. Через пару часов он сходит на завтрак в кафе отеля и наестся до отвала своей любимой яичницы с беконом, до одури напьется кофе и примет после этого теплый приятный душ. И никакого контрастного обливания, никакой йоги, никаких ортопедических жестких тапок, больно въедающихся в ступни неприятными буграми. А потом, после выступления, обязательно «жахнет» с коллегами коньяка.

Прикрыв воспаленные глаза, он решил наплевать на правила и спать, как есть, в одежде. Силы иссякли. Проваливаясь в грезы, он вспоминал запах топленого молока и пирогов с капустой… Незаметно начала ему сниться первая жена Маша, она качала его на руках, как младенца, улыбалась и была очень красивой в домашнем халате – растрепанная, нежная, тихая. Сергей Сергеевич тянул руки к ее лицу, обещая лично сделать ей нефроуретерэктомию.

Аделина почувствовала голод и стала есть обломки вафель, вытаскивая их из высокой пирамиды, построенной во время беседы с Ручкиным, и покрывая крошками кухонный диванчик. Что этот Ручкин вообще к ней прицепился? Сидел бы на своей конференции и радовался, как хорошо он выстроил жизнь, как правильно складывается карьера. Конференции, лекции, диссертации – это же гораздо гигиеничнее плоти и крови дурочек, у которых даже нет денег на нормальную операцию.

Внутри зашевелилось беспокойство – почему у неё не было склонности к карьерному росту, внешнему лоску? Ну или хотя бы к любовным интрижкам? Никогда об этом не заботилась и не задумывалась. Жила и жила себе. Не заметила, как вышла замуж за однокурсника, можно сказать, по дружбе. Не обиделась, когда он ее бросил. Преподавала программирование детям, репетиторствовала. Берегла мамино больное сердце и никогда ничего плохого о себе ей не рассказывала. Только хорошее. Мама жила далеко и скрывать от нее трудности было несложно. Высылать деньги и сообщать добрые новости – это и есть любовь в понимании Аделины. В таком же смысле она любила мужа Сашку. Бывшего теперь уже мужа. Помогала, кормила, выслушивала, жалела. Отдавала последнее. И не ждала от него благодарности. Думала, раз он с ней – значит любит. А если не с ней – значит ему так лучше.

Захотелось кофе, крепкого, с корицей. Аделина тяжело поднялась и достала из шкафчика турку. Подумала – можно было бы, конечно, рассматривать как финансовый запас квартиру, доставшуюся от деда. Но в позапрошлом году ее квартиру рассмотрел в этом качестве Сашка. Им с его беременной новой женой надо было где-то разместиться. Пришлось Аделине помочь молодым. И если ее не устраивало жить с ними на собственных квадратных метрах (а ее не устраивало), нужно было под залог своей квартиры взять для них ипотеку. Саша обещал выплатить весь кредит за пять лет.

Керамические тарелки ручной росписи, развешанные по стенам кухни, глядели на Аделину грустно, будто она их тоже заложила в банк. А фотография дедушки смотрела мимо нее на хрустальную люстру «одуванчик». Дедушка берег ее, как память о бабушке. Он рассказывал, как они вместе с бабушкой доставали эту люстру «по блату», везли домой, как он ее собирал и закреплял на потолке, а бабушка держала стремянку, с которой он все-таки умудрился упасть.

Аделина смотрела на фотографию дедушки и думала – где же она ошиблась? Где в своем прошлом она вошла не в ту дверь? Казалось, надо просто вернуться в неправильную точку судьбы, переиграть сценарий, и тогда исчезнет онкология, и придет счастье. Что-то главное было упущено.

Запах кофе ароматной волной накрыл кухню. Пара глотков крепкой арабики не дала эффекта. Скорее наоборот – отняла последние силы. Поморщившись из-за чрезмерной горечи, Аделина вдруг замерла. Внезапно ее осенило. Та самая точка. Упущенная дверь. Миша Чацкий! Ну, конечно…

Аделина воодушевилась и бросилась жарить себе яичницу. Она разогрела сковороду и разбила два яйца. Крупные желтки упали рядом и посмотрели на нее вопросительно. Вспышка прозрения начала развиваться в план. В комоде лежали Мишины письма, там адрес. Правда, адрес этот уже не актуален. Миша писал, что сдал родительскую квартиру. А сам переехал в стеклянный небоскреб в Москве. Может, он уже где-нибудь на Карибах или в Лондоне. Да и вспомнит ли он Аделину. Эх, если бы удалось невероятным чудом переиграть жизненный сценарий, все встало бы на свои места. И где же его теперь найдешь-то?

Аделина стояла с кухонным ножом над сковородой. Прозрачный белок начал мутнеть. Вместе с этим прозрение начало преобразовываться в сомнение. Лезть в жизнь к человеку? На основании пачки писем? Влюбленность шестнадцатилетней девочки в молодого учителя еще не означает, что он обязан ее спасать и переигрывать с ней какие-то сценарии спустя столько лет. Аделина мысленно посчитала – прошло ровно двадцать. Ничего уже не переиграешь. Ей тридцать шесть, ему сорок четыре. Он сто раз женат и так далее. Нет, поезд ушел. Она по очереди ткнула ножом в желтки. Они растеклись лужицами, образуя на скворчащем белке два грустных оранжевых континента.

Сунув турку и тарелку из-под яичницы в раковину, Аделина прилегла на кухонном диванчике и мгновенно заснула. В тапочках и в обнимку с подушкой.

Во сне она увидела человека, покрытого с головой многослойной белой одеждой. Он что-то говорил, не разобрать, как будто слова были на неизвестном языке. Одежда его сверкала, солнце било в глаза и мешало Аделине его рассмотреть. За спиной у незнакомца море и небо смыкались, образуя ярко-розовую линию горизонта. Человек махал Аделине рукой. Лицо его было встревоженным. Вдруг солнце во сне погасло, небо почернело, море покрылось волнами. Завыл ветер. Вой нарастал и нарастал, словно тонкими железными трубочками врезаясь в мозг. Аделина металась, бегала вдоль берега и искала человека в белой одежде.

Сон прервали резкие гудки домофона.