Роман является художественным вымыслом,

а не документальным произведением,

хотя и основан на реальных событиях, имевших

место в начале восьмидесятых в городе Караганде.

Автор

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Автобус блеснул на прощание тусклым светом салона и ушел в позднюю вечернюю тьму. Серик потоптался на остановке, застегивая куртку и привыкая к прохладе – на улице был зябкий апрель, и пошел через дорогу, направляясь к кварталу, где находился его дом. Весь квартал был застроен типичными хрущевскими четырехэтажками; исключение здесь составляла только недавно построенная – в семидесятых, а потому выглядевшая более современно, средняя школа…

На остановке напротив стояла кучкой компания: один рассказывал что-то, другие смеялись. Серик не стал приглядываться – торопился домой, к семье, он и так задержался на работе…

– Эй! – окликнули его. – Закурить не найдется?

– Не курю, – ответил Серик, не останавливаясь.

Несмотря на тревожный стандарт вопроса, типичный для шпаны, ищущей приключений, он не забеспокоился – на хулиганов компания была не похожа, среди их голосов как будто слышался и женский смех… Подходя к повороту на улочку, ведущую к дому, где они жили с Сауле и двухлетним сынишкой в крохотной однушке, Серик внезапно вспомнил, как, казалось, совсем недавно, перед Новым годом, впервые принес домой елку, украсил дешевыми стеклянными игрушками, разбудил сына и подвел ней. Непоседа Ерлан, который обычно пытался схватить все, что ему показывали, медленно ходил вокруг елки, разглядывая игрушки, присаживался, держа руки на коленках, чтобы близко-близко рассмотреть блестящий шар на нижней ветке, но ничего не трогал. Серик даже поежился от того состояния счастливого праздника, вдруг охватившего его вновь… И услышал, как его догоняют.

– Послушайте, ребята, у меня и правда нет… – начал было он и вдруг задохнулся.

Что-то холодное нестерпимой острой болью вошло ему под ребро, разом лишив способности говорить. Он попытался крикнуть, но смог только захрипеть, и в этот момент второе лезвие пронзило такой же холодной мучительной резью спину. Колени Серика ослабли, он попытался устоять. Где-то в глубине сознания, охваченного отчаянием и невыносимым физическим страданием, он успел подумать, что если упадет сейчас, то уже никогда, вообще никогда не встанет. И рухнул на потрескавшуюся асфальтовую дорожку…

* * *

Когда в дверь постучали, Дастан сидел на корточках у плинтуса и пытался прикрутить провод, который сам минуту назад оборвал, перетаскивая толстые папки со старыми делами, выданные ему в канцелярии райотдела милиции. Места они занимали много, и сосед Дастана – старший оперуполномоченный Громов, ворчал уже неделю: «Захламил архивом весь кабинет». Но изучить их надо было – поискать связь с квартирными кражами, участившимися в районе, а уже потом вернуть назад, в архив.

В дверь просунулась голова помощника дежурного. Она покрутилась в поисках Дастана и нашла его у плинтуса:

– Дастан, срочно на выезд, а у тебя телефон не отвечает…

– Еще бы, – хмыкнул Громов, – электрика надо вызывать. На целый день от связи отрезал.

– Там убийство, – поспешно сказала голова помощника.

Громов присвистнул.

– Повезло тебе сегодня с дежурством! Ладно, езжай. Сам попробую прикрутить…

* * *

Серика рано утром обнаружил сторож школы, расположенной рядом. Прибывшей опергруппе местного РОВД ничего важного сторож сообщить не смог, только то, что, обходя территорию вокруг школы, наткнулся на голое тело. Убитый был раздет до трусов и майки.

Дастан осмотрел тело и обошел все вокруг. Следователю районной прокуратуры, подъехавшему чуть позже милиции, сказал:

– Явное убийство с целью ограбления. Хулиганкой не пахнет – никаких следов избиения. Просто зарезали парня. Эксперт насчитала предварительно не менее двадцати ударов ножом… Но зачем они забрали всю одежду? Понятно там, часы бы или кольцо…

– Выводы, Дастан, потом, а сейчас займемся формальностями, – бросил следователь, доставая из портфеля протокол осмотра места происшествия. – За тобой – сплошной опрос всех живущих поблизости – вдруг кто видел что-то. Да ты сам все знаешь…

Дастан еще раз взглянул на труп. Убитый парень был примерно его возраста, может быть, даже встречались раньше – молодежь в центре города знает друг друга. И направился к ближайшему жилому дому…

К полудню установили личность убитого – им оказался инженер научно- исследовательского института «Углемаш» Серик Сарсекеев. Его жена рассказала, что ничего ценного, если не считать часов «Ракета» за двадцать рублей, у него не было. Даже обручального кольца не носил. Денег тоже при нем не могло быть, так как накануне всю зарплату отдал жене, оставив себе только на автобус до работы. А проведенная судмедэкспертиза показала, что убивали его двумя разными ножами, много раз кромсая уже и мертвого…

* * *

– Слушай, сегодня с кино не получится, – сказал в трубку Дастан. – У нас совсем завал.

– Я так и знала. Ну как хочешь…

– Причем тут «как хочешь»? Говорю же: работа.

– У тебя вечно работа… Ну ладно, у меня всегда найдется с кем и куда сходить.

Мира засмеялась, и Дастан облегченно вздохнул: шутит – значит, не очень сердится.

– Между прочим, новый индийский фильм идет в «Юбилейном», – сказала она.

– Ты же знаешь, я не люблю индийские.

– А на что идти? В прошлый раз на твоем «Сталкере» я чуть не заснула. Нет, тогда уж лучше на «Укрощение строптивого».

– Ты же его три раза видела.

– Ну и что? Зато какая музыка! А пластика у Челентано? Залюбуешься.

– Придется мне поехать в Италию и разобраться с этим Адриано.

– Легче на Луну добраться. Впрочем, поедешь – меня возьми…

Она опять засмеялась. Невесело засмеялась – Дастан это почувствовал. Но уже не нашелся, что сказать.

* * *

Таксист Семенов был балагур, ему было интересно не только «деньгу срубить», но и поболтать «за жизнь» с пассажирами, особенно с хорошенькими пассажирками. И, когда на обочине он заметил голосующую блондинку, затормозил сразу, хотя смену почти закончил и для всех у него был заготовлено стандартное «Еду в парк!». Однако рядом с девушкой замаячили еще три мужские фигуры.

«Вот, блин, уже с ухажерами, – с досадой подумал он. – Ну ладно, может, мне на перспективу что-нибудь обломится…»

К его радости, девушка села рядом с ним на переднее сиденье, а парни разместились сзади.

– Нам в Тихоновку, – сказала девушка.

Ехать почти в пригород на исходе смены Семенову не хотелось, но уже было поздно отказываться. К тому же он разглядел пассажирку и был приятно удивлен: давно ему не приходилось возить таких красоток.

Девушка заметила его взгляд и улыбнулась ему. А улыбка была у нее не просто кокетливой. Было в этой улыбке что-то и будто невинное, но с манящей прослоечкой – этакая неявная притворность невинности, как бы дающая понять: «Я играю в невинность, да не со всяким», и в то же время нечто нескромное, даже порочное, обжигающее… Семенову сразу вспомнился французский фильм «Три мушкетера» с Милен Демонжо в роли миледи – такой же притягивающий ток исходил от пассажирки, как от роковой французской блондинки.

– Да хоть до Москвы! – подмигнул Семенов.

Девушка поощрительно засмеялась. Кто-то из пассажиров сзади хмыкнул:

– Давай-давай, не обидим, шеф.

Когда выехали за город, один из парней сказал:

– Что-то у меня живот прихватило, братцы…

– Дотерпишь? – спросили его в ответ.

– Постараюсь…

Еще минут через пять пассажир простонал:

– Все, не могу… Тормозни у обочины, шеф. Я быстро.

В душе чертыхаясь, Семенов остановил машину. Вокруг была степь, вдалеке темнела лесопосадка.

– Вон там кусты… – начал он, оборачиваясь, – и поперхнулся, захлебнувшись кровью.

Нож вошел ему в шею сбоку, пробил горло и разрезал артерию…

* * *

– Проходите, Динмухамед Ахмедович ждет вас, – пригласила женщина-секретарь.

Министр внутренних дел и прокурор республики встали с кресел в приемной и вошли в огромный кабинет, обшитый дубовыми панелями. Помимо хозяина – первого секретаря ЦК компартии КазССР Кунаева – здесь был заведующий отделом административных органов ЦК Шалов.

Кунаев встал из-за стола, поздоровался с вошедшими за руку и показал на стол для совещаний:

– Садитесь, товарищи.

Сам сел во главе стола и сразу спросил:

– Меня интересует обстановка с преступностью в Центральном Казахстане. А именно в Караганде.

Министр внутренних дел Платаев, высокий, с волнистыми, зачесанными назад русыми, с проседью волосами, кашлянул так, что орденская планка на его груди дрогнула, а луч оконного света косо сверкнул на золоте генеральского погона, и сказал:

– За последний месяц в городе – уже четыре убийства таксистов, судя по всему ради копеечной выручки. Все убийства совершены ножом. Кроме того, ранее в центре города ночью был убит молодой инженер, тоже ножевыми ударами, причем нанесенными двумя разными ножами. Вероятно, это самый первый эпизод в данной цепи. И, наконец, вчера под утро на улице обнаружены тела пожилой супружеской пары, убитых несомненно с целью ограбления, также с ножевыми ранениями. Есть основания считать, что эти уличные нападения также связаны с убийством таксистов. Возможно, есть невыявленные аналогичные разбойные нападения и убийства, совершенные теми же преступниками…

– Я читал сводку, – прервал Кунаев. – Вот тут, например, о пожилых супругах: муж – участник войны, между прочим, а у его жены вырвали из ушей сережки, когда она, вероятно, была еще жива… И ни одно из этих преступлений не раскрыто! Это что за беспредел у вас творится, товарищи?

Последнее Кунаев произнес очень тихо. Он мог говорить очень тихо и вкрадчиво, но так, что у собеседников начинали слабеть колени. Умный и опытный функционер высшей партийной иерархии Советского Союза, умевший правильно разговаривать и со своими подчиненными, и в высоких кабинетах Москвы, был искренне и сильно раздражен. Кунаев резко повысил голос:

– Во втором по величине городе республики, в одном из важнейших индустриальных центров всей страны! В шахтерской столице Казахстана, как говорят у нас… И это в начале восьмидесятых!

Хотя слова Кунаева прозвучали словно с трибуны съезда, для присутствующих эта громкая риторика была вполне уместна, тем более что, несмотря на выспренность, они соответствовали действительности.

– По сообщениям КГБ в городе настроения, близкие к панике, – продолжал Кунаев. – Люди повсеместно говорят, что по ночам убивают таксистов прямо в машинах и прохожих на улице. А власти при этом скрывают истинное количество убийств… Скоро юбилей угольного бассейна, на котором собирались присутствовать руководство республики и товарищи из Москвы. Награждения передовиков, концерты, народные гуляния и так далее. И вот теперь горожане боятся нос из дома высунуть… Что конкретно сейчас вами предпринимается для поимки преступников?

– Созданы специальные оперативная и следственная группы. Из оперативников уголовного розыска и прокурорских работников, – прокурор Сеитов, плотный, очень солидный, говорил тоже солидно, не спеша взвешивая каждое слово. – Следственную работу возглавляет старший следователь по особо важным делам областной прокуратуры. Оперативно-розыскные мероприятия органов внутренних дел координирует лично замначальника УВД области, он каждый день отчитывается в МВД республики. Так, Андрей Георгиевич?

Он повернулся к министру. Тот кивнул и добавил:

– Задействован и ориентирован весь личный состав милиции области, негласный аппарат. Проводятся рейдовые мероприятия, отрабатываются возможные версии, проверяются на причастность все криминальные элементы…

– Это ваша текущая, повседневная работа! – все еще раздраженно прервал Кунаев. – Необходимо ее активизировать. Предпринять что-нибудь новое, если обычные мероприятия не дают результатов…

Некоторое время он задумчиво перебирал документы – шорох бумаги в тишине кабинета звучал отчетливо и громко, будто грохот булыжников в камнедробилке… Наконец сказал:

– Ладно. Постоянный контроль со стороны партийных органов будет осуществлять Анатолий Федорович. Докладывайте ему результаты еженедельно, – он кивнул на Шалова… А затем добавил: – Прошу вас остаться на следующее совещание о ходе посевной. Заодно сообщите о состоянии правопорядка в период ее проведения, в целом по республике.

* * *

Дастан вместе с другом-одноклассником Степаном успел приехать на плёс до вечернего клёва. Другие кореша из старой школьной компании не смогли выбраться по разным причинам, поэтому они были тут вдвоем. Вид поблескивающей в лучах заходящего солнца реки Нуры, разлившейся вширь в этом месте, со спокойной водой, камышами и квакающими лягушками у берега, с тихим плеском играющей неподалеку рыбы вызывал у обоих внутренний, с трудом скрываемый восторг. Хотелось шутить, двигаться бодро… Быстро поставили палатку. Дастан стал готовить и закидывать удочки. Степа отправился на поиски дров – недалеко виднелись пустые заброшенные коровники, принадлежащие, видимо, ближайшему совхозу, и вокруг наверняка должны были валяться какие-нибудь деревяшки или сухой кизяк.

Возвращаясь к палатке с охапкой сухих веток и деревянных обломков, Степа неожиданно провалился в яму для слива жидкого навоза. Яма была большая и, как оказалось, свежая, просто верхний слой подсох и, вероятно, слегка подмерз, не растаяв днем. Степа охнул и сразу закричал, поняв, что серьезно влип: ноги его не ощутили дна и беспомощно дергались. На нем был списанный клеенчатый костюм шахтера, которым он ужасно гордился, как почти «рыбацким», и который сейчас враз отяжелел и тянул его вниз, да и поплыть в нем в этой жиже Степа не смог бы. Кричать он тоже уже не мог: судорожно открытый рот ловил воздух, а пальцы пытались уцепиться за вдруг оказавшиеся так далеко края ямы… И в этот момент рука Дастана ухватила его за шиворот и выволокла на твердую поверхность.

Лежа на земле, Степа быстро и ошарашенно дышал. Наконец он сказал с испуганным облегчением:

– Ни фига себе. Ты же мне жизнь спас: дна-то я и в помине не нащупал…

…Клевало плохо. Когда стемнело, прилегли у костра, достали и разложили закуску, откупорили бутылку. Навоз на клеенке и ботинках Степы подсох и пах даже приятно – селом. Степа до сих пор был слегка возбужден, а водка еще больше развязала язык.

– Хорошо, что ты длинный, и руки тоже, хоть какая-то польза, – шутил он.

Шустрый по характеру, он был небольшого роста – поэтому и не смог, бухнувшись в яму, дотянуться до ее края. И в былых школьных драках спуску не давал, ввязываясь в стычки с противником выше и больше себя, брал нахальством и напором.

– Ну ладно, что у тебя там в ментовке? Когда начальником станешь? – спросил он друга.

– Если серьезно, предложили перейти старшим опером в областное управление, – сказал Дастан. – Посоветовали только вступить в партию. Да я отказался. В партию не хочу, и ты знаешь почему.

– Что? После всех твоих фокусов в универе тебе предложили в партию? А ты… Дурак! – искренне и расстроенно воскликнул Степа.

…Будучи поначалу обычным школьным озорником, правда со страстью к чтению, Дастан, вступив в восьмом классе в комсомол, стал заядлым активистом. А в университете развернулся еще больше, заделался членом комитета комсомола, занял кучу важных общественных постов, ездил на комсомольские съезды и конференции… Только закончилось это все плачевно: углубленно изучая теорию и практику научного коммунизма далеко за пределами университетской программы, Дастан и несколько таких же идейных студентов-активистов, сумевших найти друг друга, так сказать по «зову сердца», пришли к выводу, что власть в стране, ни много ни мало, отступила от принципов «истинного марксизма-ленинизма» и даже предает их, выродившись в партийную бюрократию. Демократизации же, обещанной новой конституцией СССР 1977 года, ждать не приходилось. И тогда они создали «Движение молодых коммунаров». Последствия наступили незамедлительно: «движение» прихлопнуло КГБ, коммунаров долго таскали на допросы, даже возбудили уголовное дело за антисоветчину, но затем прекратили (времена все же были не сталинские, а «добрые» брежневские, да и скандал с ленинскими стипендиатами и делегатами съездов никому не был нужен). Их материалы передали на рассмотрение университетского товарищеского суда, где «революционеров» предали аутодафе, а затем подвергли всестороннему остракизму… После университета Дастан отслужил в армии, где заработал отличные характеристики и формально снял политическое клеймо под названием «строгий выговор с занесением в учетную карточку за распространение идейно вредных документов», вернулся домой и был принят в милицию, в которой тогда традиционно не хватало специалистов с высшим юридическим образованием.

Старые школьные друзья относились к революционным эскападам Дастана со снисходительным пониманием, как к выходкам чрезмерно начитавшегося, которому «не живется спокойно».

– М-да, – сказал Степа, настроенный поговорить по душам. – Знаешь, почему я три года как окончил политех, а уже начальник участка на шахте? Да потому, что кандидат в члены КПСС… Хочешь честно? Вот я в партию вступил, но я не идейный в отличие от тебя. Не верю я во всю эту программу построения коммунизма – да никто не запретит мне хотеть иметь собственность. Это ж как семью хотеть. Вот мы и на моей свадьбе гуляли, и дочь у меня уже есть, а вот у тебя до сих пор не гуляли, ага… Думаешь, я не вижу весь этот дурдом? Вон, к примеру, оставил же какой-то долбан яму с навозом без присмотра, потому как плевать всем – не свое же, а ведь сюда и дети могут забрести, а не только я, заезжий рыбак. В магазинах ни хрена нет, дефицит сплошной. А все потому, что хозяина реального нет, отсюда и бесхозяйственность. Но власть-то крепко держится, и мне нравится жить при ней. На шахте зарплата хорошая, хотя и не все купить на нее можно. Ну на крайняк дефицит и с переплатой найти можно, а на бутылку, – он хохотнул, – всегда хватит. И я для партии полезный и не опасный человек, хоть и не верю. А ты пусть и с верой в марксистскую идею, но опасный – не хочешь по правилам играть. Вот ты сегодня больше меня в идеи эти веришь, а завтра совсем от них откажешься.

– Ну знаешь… – начал Дастан.

– Откажешься-откажешься, вот увидишь, – перебил Степа. – Поверь своему старому корешу – я тоже с людьми работаю. Потому как сомнению все подвергаешь – хорошо вот это самое человеку или плохо. А завтра другую книжку прочитаешь, у нас запрещенную, и скажешь: нет, эти идейки лучше… Не сомневаться надо во всем, а просто жить, блин. О семье заботиться, детей растить, на рыбалку ездить. И все.

– А вот я думаю, знаешь, что надо? – с нажимом сказал Дастан.

– Что? – Степа заинтересованно привстал на локте, чуть не клюнув носом в костер.