Глава 3. Посадник

- Слава, умоляю, только не сейчас, - Барма пытался подпоясать рубаху, но покромка никак не желала ложиться на ткань, то заминалась, то переворачивалась. Глава вече очень торопился: сегодня в Изборск должен был прибыть князь Рюрик, и Барма не хотел опоздать. Но он и не мог пойти не подпоясанным, конечно. Появиться на людях без пояса сравнимо с бесчестьем. Ведь был же случай, когда с какого-то уважаемого человека сорвали пояс на пиру. Так сие восприняли как оскорбление всему роду! А тут еще Хлебослава…Жужжит, как обычно, под руку.

- Я не отдам еще одну нашу девочку этому дикарю! Мало тебе того, что погубил Ясыню! - прокричала жена главы вече. - Ты должен защищать нашу семью, а не заигрывать с варягом!

- О боги, Слава, ты даже не понимаешь, о чем говоришь...- Барма уже не столько хотел ко времени прийти в детинец княжеский, сколько побыстрее уйти из дома, где ему с каждым днем становилось все невыносимей. Как и всему сущему, этой невыносимости должен был наступить предел, но он пока не наступал. А Барма ощущал себя так, словно он уже не мужчина даже. Жена постоянно пеняла на его недостатки, и он перестал чувствовать довольство самим собой. Хотя понимал, что сам не так уж плох. По крайней мере, его семья не голодает, живет в достатке и тепле. И все же давным-давно зародилось это противоречие. С одной стороны, он фундамент большого дома, с другой - он непрестанно в грязи, которую вымазывает на него Хлебослава.

- Я все понимаю вполне! Сначала Годфред, теперь Рюрик! Я ненавижу этих варягов, все они одинаковые! - Хлебослава винила в смерти Ясыни Годфреда, хотя на самом деле не знала правды. Возможно, она что-то чувствовала, не находя этому объяснения, а возможно, лишь искала виноватых, как большинство людей. В любом случае, независимо от своей осведомленности, она не заблуждалась на этот раз.

- Они не все одинаковые. И положение совсем иное, нежели в тот раз…Годфред хотел жениться на Ясыне, а Ясыня хотела сделаться его супругой…- после смерти молодого посадника Барма почему-то успокоился, он перестал оплакивать Ясыню, подсознательно убежденный, что влюбленные теперь вместе в другом мире, более счастливом. - Что до Рюрика – он даже не видел Усладу. Но, надеюсь, она понравится ему. И тогда мы упрочим свое положение. Это важно особенно теперь, когда Годфреда больше нет. Потеряв Годфреда, я потерял ценного союзника, - объяснил Барма.

- Ты только и думаешь, что о выгоде! - упрекнула Хлебослава.

- Да, я только о ней и думаю, - Барма так устал от нескончаемых ссор, что уже не желал бурно протестовать и оправдываться. - Ведь это не тебе, а мне думать о том, как прокормить нашу семью.

- Что будет с Усладой, когда он наиграется с ней?! Об этом ты подумал?! - Хлебославу беспокоила уготовленная племяннице участь.

- Все будет хорошо. Услада окажется любимой женщиной князя в Изборске. Это большая честь. Пойми уже, наконец, - заведенный попреками жены Барма резко дернул за поясок, и тот неожиданно оборвался. Хотя в чем тут неожиданность? Терпеливый Барма носил один и тот же надоевший пояс уже не первый год. Но всему выходит срок. - Проклятье, - выругался глава вече, бросив обрывки пояса на коник у двери. - Чем вопить, принеси лучше ясало из сундука…А я пока обуюсь…- Барма двинулся в сени, услав супругу за поясом: не так давно ему подарили богатый ремень с золотыми бляшками. Настал момент примерить обнову.

- Пояс, который я вышила тебе своими собственными руками, ты отшвырнул, как ненужный сор, - Хлебослава подобрала испорченную вещь.

- Сварог всемогущий! Слава, я не смогу больше надеть этот чудесный дивный пояс! Позволь мне не носить его священные обрывки у себе за пазухой! - гаркнул Барма, постучав себя по груди. Он не понимал, что Хлебославу оскорбило не то, что он посчитал порванную вещь ненужной. А то, что даже не выразил сожаления, что пояс, подаренный любимой женой, теперь испорчен. В отсутствии сожаления кроется будто некая неблагодарность. Или мужская черствость?

- Порвался пояс, который я дарила тебе. Это дурная примета, - ответила Хлебослава, огорченно разглядывая обрывки некогда красивой ткани. Все ветшает, не только одежда, но и сама Хлебослава, и их с Бармой любовь. А порванный пояс – это зело пагубный знак, что-то случится, что-то плохое, ведь пояс дан человеку, чтобы оберегать того.

- Прекрати! - рявкнул глава вече, которому не нравилось, что жена пророчит ему неприятности в сегодняшнем дне, обещающем быть ответственным. Рюрик придет в Изборск не просто погостить. Он придет потому, что тут убили его племянника. Неизвестно, что последует за этим. Возможно, пострадает только Трувор и часть охраны, оберегавшей Годфреда, а возможно, гнев владыки коснется и самого Бармы. Мало ли как. - Накаркаешь!

- Я для тебя горластая ворона? - обиженно вопросила Хлебослава. Она устала от того, что муж неизменно груб с ней. Он давно не называл ее ласково, давно не восхищался ею и, кажется, даже не ценил того нечеловеческого труда, которым она занята в его семье.

Барма ничего не ответил и пошел в дальнюю горенку, где в сундуках хранились новые одежды, ткани и посуда. И да, она, его извечная Хлебослава, для него горластая ворона, которая никак не запечатает свой клюв.

Распахнув сундук, Барма стал рыться в тряпье. Обычно он не был занят в хозяйстве и не помогал жене по дому. Однако его истинно возмущал беспорядок, царивший не только в жилище, но и в семье. Хлебослава совсем отбилась от рук, она не уважает своего мужа, не старается для него. Для нее важнее всего дети. Которые в свою очередь растут разбалованными и дерзкими! Вслед за Хлебославой намедни Барме нагрубила и средняя дочь, которая прежде всегда отличалась кротостью. Малютка Звенемира обгрызла все лавки и столы. А старшая дочь, которую Барма считал разумной и посвятил в свои торговые дела, оказалась до безумства глупой. Она сообщала матери обо всех доходах и расходах семьи, и Хлебослава уже и туда пыталась засунуть свой нос.

- Как меня все это задолбало, - процедил Барма, с грохотом захлопнув тяжелую крышку сундука. Он так и не нашел своего нового пояса в этом водовороте чужого шмотья.

Глава вече поднял голову и увидел стоящую возле печи Усладу. Она мыла посуду в корыте, ее руки были мокрыми. Он сразу и не заметил девушки, выведенный из равновесия Хлебославой. Как-то он случайно повстречал Усладу в бане. Это было, когда он решил отсидеться там в тиши после очередной ссоры с женой. После той нечаянной, но памятной встречи в мовнице Барма заметил за собой, что стал думать об Усладе чаще, чем позволено. И уж точно не так, как положено помышлять дяде о племяннице. И все же он не пытался бороться с собой, будучи убежденным, что его мысли – последний форпост его личности. Он имеет право думать, о ком хочет. Если Хлебослава залезет и туда, то он, наверное, покончит с собой.

- Услада, ты не видела мой новый ремень? - Барма достаточно владел собой для того, чтобы не вмешивать девушку в котел непристойных переживаний, которые завладели его мозгом. После того вечера, когда она предстала перед ним во всей своей красе, он вел себя как ни в чем не бывало. Хотя видел, что она смущается его. Что и понятно. Ну да ладно, возможно, скоро все это прекратится, она будет жить в княжеском детинце.

- В сундуке, - Услада подтвердила догадку Бармы о том, что вещь там, где он видел ее в последний раз.

- Ясно, - Барма повторно растворил сундук, яростно отшвырнув крышку, которая громыхнулась о стену. - Помоги найти, - неожиданно для самого себя распорядился Барма, выпрямившись.

Услада вытерла мокрые ладоши о передник и подошла к сундуку, который Барма переворошил окончательно. Молча склонившись над тяжелым ящиком, она начала перебирать одежду, аккуратно укладывая последнюю стопкой.

Глава вече провел ладонью по своему лбу, словно вытирая испарину в жаркий день. Гибкий стан Услады, будто изогнутая березка, приковал его взгляд. В его голову ворвались бесстыдные образы. Ему виделось, как он обнимает эту девушку, как целует ее живот, как она сладко вздыхает в его объятиях. Он уже забыл, когда в последний раз испытывал нечто подобное в реальности, то есть не в своем воображении. И да, он перестал ощущать себя мужчиной. Он - отец, муж, кормилец и заботник, но не мужчина. И не потому, что с ним самим что-то не так. А потому что его поставили в такие условия, где он ничего не должен желать, но зато обязан многое сдюжить!

- Принесешь в сени, - обуздав свои мысли, Барма развернулся, собираясь покинуть горенку. Услада была обращена к нему спиной и не могла видеть его взгляда, и все же он решил прекратить созерцание, которое граничило с чем-то греховным.

- Нашла, - одновременно с ним произнесла Услада, выпрямившись. В сундуке теперь был порядок, сложенные вещи смотрели на Барму, словно овощи с грядок.

- Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили вчера? - Барма забрал из рук Услады ремень и принялся прилаживать его поверх рубахи. - Ты готова послужить своей семье?

Вместо ответа Услада опустила голову. Барма напряженно выдохнул. Он не мог оставить эту девушку в своем доме. Особенно после того, что теперь чувствовал к ней. Мысль о том, что она будет с другим, не доставляла ему страданий. Он лишь сожалел, что не может оставить ее себе. Это не какая-то любовь, это просто очень сильное влечение к ее совершенному телу, не изуродованному множественными беременностями, трудом или, наоборот, ленной жизнью, превращающей женщину в бесформенный мешок.

- Если ты не желаешь принимать участие в нашем замысле, то скажи прямо сейчас, - у Бармы не было никакого запасного варианта, вернее, запасной персоны, и все-таки он не хотел принуждать Усладу к чему-то, особенно спать с другим мужчиной. То ли на него подействовали слова Хлебославы, то ли он сам так на себя подействовал.

- Я не знаю, как верно…- после паузы вымолвила Услада, стиснув ладошки. - Как вы с тетушкой решите, так я и согласна.

- О, боги, - Барма вдруг испытал истинное страдание. Услада, кажется, единственная правильная женщина в этом доме. Она одна не доставляет ему хлопот и огорчений. И он должен отдать ее кому-то. Какому-то чужому мужику, который, скорее всего, заставит ее страдать. - Знаешь…Если ты хочешь остаться жить с нами, ты должна сказать мне об этом сейчас, - Барма чувствовал, что дает слабину, но уже ничего не мог с собой поделать.

- Я хочу, чтобы от меня был прок, - Услада слышала, как Барма в ходе очередного скандала с Хлебославой пенял на то, что племянница жены живет здесь и он вынужден кормить ее. И теперь Услада желала поскорее перестать быть обузой для этой семьи.

- Ты стараешься, от тебя есть толк, - Барма уже противоречил сам себе, прежде называя своих домочадцев бесполезными лентяями.

- Но ведь, кроме меня, больше некому туда пойти…- несмотря на внешнюю отрешенность, Услада понимала, что происходит. Хлебослава и Барма бранились громко: не раз глава вече кричал, что ему попросту некого подсунуть владыке под нос. Другие его дочери не столь миловидны, да и это будет слишком уж явно после истории с Ясыней. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Задерганная и измотанная Хлебослава нередко вымещала накопившиеся страдания на домочадцах, в том числе на Усладе. Вначале все было вроде бы мирно, Хлебослава воздерживалась от того, чтобы нападать на племянницу. И все же однажды это переменилось. Хлебослава сама не знала, отчего тихая племянница вдруг стала раздражать ее. Это было какое-то чутье, которое срабатывало лишь в определенные моменты, не постоянно то есть. Услада же ощущала со стороны семейства неприязнь по отношению к себе и желала сбежать из-под чужой крыши. - Я хочу помочь…И я готова, - призналась Услада, смутившись. Она понимала всецело, что именно от нее потребуется. Она пока не знала, как полагается вести себя с мужчиной наедине, но была уверена, что разберется на месте.

Неожиданное признание Услады огорчило Барму: все-таки глубоко в душе он не хотел ее ни с кем делить, не отдавая себе в этом отчета. С другой стороны, гора с плеч: Услада готова и хочет, это главное, а его фантазии – ерунда бестолковая. Надо поскорее выбросить все это из головы. И приниматься за дело, он и так часто стал отвлекаться.

- Услада…- послышались шаги Хлебославы, а вскоре в дверях появилась и она сама. В ее руке все еще была зажата оборванная опояска Бармы. Увидев мужа и племянницу, стоящих возле сундука, хозяйка дома отчего-то почувствовала необъяснимое раздражение. Оно будто подтолкнуло ее в спину, заставив выплеснуть недовольство. - Ты еще здесь?! Я же велела пойти и принести молока. Звенемира голодна!

- Иду, - Услада подобрала юбки и молча поторопилась на улицу.

- Она искала ясало, - коротко пояснил Барма. Изначально он не собирался вступаться за племянницу жены. Тем не менее в последний момент изменил намерение.

****

Изборск пировал уже третий день. И на то была причина. В честь нового правителя - могучего Трувора - шли пышные празднества. Сам князь Рюрик, выбранный некогда боярским вечем, правил в это время в Новгороде, потому и провозгласил посадником здесь своего «любимого брата» Трувора. Ранее от имени князя тут правил его племянник Годфред. Каким тот был правителем, никто толком не понял. Чаще разговоры шли о его гридях. Как бы там ни было, юный посадник безвременно канул в небытие. Народ сия новость не взволновала. Многие даже имени его запомнить не успели. Но Трувор отчего-то сразу пришелся им по душе. Вероятно, потому что новгородский владыка не пожалел злата для устройства праздника в честь своего брата; привез с собой дары и увеселения. Народ угощали, десятки медведей забавляли толпу вместе со скоморохами и музыкантами.

Давно позабыл Изборск о своем прежнем князе – радетельном Изяславе. В его отсутствие град предался новому хозяину без сопротивления. В народе ходили лишь неясные толки о том, куда делся прежний князь и его наследник Радимир, и где, вообще, вся военная знать. И тем не менее, несмотря на домыслы, картина выглядела значительно и благородно: вече торжественно провозгласило новым князем Рюрика. Правда, в народе не знали, что предшествовало тому. Истая битва. Но не на поле боя, а в гриднице. Те, кто яро противились новому владыке, отправились вслед за Изяславом. А сам город не пострадал. И оттого неприязни к доброму правителю люд не испытывал. А теперь, когда великий князь принес с собой радость и оставил на защиту града своего любимого брата – народ и вовсе был счастлив.

В хоромах княжеских, как и во всем городе, шло торжество. Из дверей украшенных изб вырывались песни и смех. Гости веселились, забавляемые шутами. Гусляры ударяли по струнам. А яства сменялись на столах с чрезвычайной скоростью. Самым излюбленным кушаньем прежнего правителя были печеные лебеди и лебяжьи потроха – и теперь они венчали стол, приготовленные поварихами по привычке. Как устроительница пиршества Велемира не могла обойтись без рыбных блюд. Однако вот незадача, перебравшись в окруженный лесами, прудами и болотами Изборск, княжна была вынуждена позабыть о стерляжьих спинках, расстегаях с визигой и прочих капризных рыбках. Теперь щуки с чесноком да жаренные караси задабривали ее желудок. Особое место на столе занимали каши с заячьими пупками и грибами, готовые напитать любой ненасытный рот. Однако большинство гостей не смотрело в сторону круп и вареных грибов. На праздничном застолье желалось горячих пряных блюд, таких как зайцы на сковородах, тушеная вепривина и всевозможная телятина. Интерес гостей занимали и закуски, самыми любимыми из которых были, как-то: верченые языки, то есть жаренные на вертеле; куриные шейки с травами; порезанные рубцы, то есть томленная в горшочках или скатанная в продолговатые трубки вареная говяжья требуха; заливное из петушьих гребешков. И конечно же, мучные приспехи: караваи с той же зайчатиной, колоба и обязательно кулебяки. Отличительной чертой последнего пирога являлась сложнейшая начинка, уложенная слоями, разделенными тончайшим полотном теста. Сегодня на столах были поданы кулебяки в семь ярусов: из четырех видов мяса и птицы, полбы, яиц и грибов. Этим блюдом гордился еще сам Изяслав – лишь его поварихи могли изготовить сей сложный пирог таким образом, чтобы он пропекся и не сломался в дальнейшем. Одним лишь этим пирогом можно было легко и надолго утолить голод.

- Почему до сих пор не подали говяжье вымя? - Велемира заглянула в стряпные избы, где кухарки о чем-то щебетали, смеясь между собой. - Вы тут развлекаетесь, пока на столах есть нечего?! - Велемира слыла строгой княжной. Все знали, что она имеет лишь косвенное отношение к семье прежнего и нынешнего правителя, однако ее благородное происхождение возвышало ее в глазах простого люда. - Вас сюда поставили не хохотать и не языками чесать!

- Княжна, так мы же с зари хлопочем…Уж посмеялись, но что ж молча стряпать, кушанье жестким будет…- извинялись поварихи. - А вымечко так на столах давно, обваленное в сухарях и зажаренное в яйце, как и было велено…

- Посерьезнее, - ткнула Велемира, поправив шаль. – Я не могу разорваться на части! Поскорей бы все это закончилось, - на самом деле княжне нравилось принимать участие в устроении праздника: хоть тут она могла командовать вволю, не встречая сопротивления и будучи неоспоримо существенной персоной.

Двинувшись в торжественные избы, Велемира по пути встретила Усладу, бредущую куда-то в сторону колодца.

- А ты почему здесь?! - отругала Велемира племянницу Бармы. - Тебе велели не отходить от князя! Мы с твоим дядей потратили много сил, чтобы ты оказалась на празднике и могла прислуживать Рюрику за столом!

- Князь захотел воды, а ее не оказалось в доме. Пришлось на колодец идти, - объяснила Услада.

- Ну зачем самой время терять?! - недоумевала Велемира. - Отправь кого-то, а сама возвращайся и будь возле Рюрика! Неужто ты не уразумеваешь, какой влиятельной сделаешься, если завоюешь его внимание?! Ты сможешь отправиться с ним в Новгород и стать там главной! - Велемира очень хотела, чтобы в дополнение к Вольне на голову Диве свалилась еще и Услада. Если, конечно, Дива еще вернется в Новгород. - Послушай, под лежачий камень вода не течет. Если ты будешь безучастно стоять возле князя с кувшином воды, то, скорее всего, ничего не произойдет. А произойдет с той девахой, которая будет ластиться к нему…Ты когда-нибудь наблюдала за уткой, пытающейся привлечь селезня? Она не сидит молча в камышах, а громко крякает голосом чистым и густым. Тихие и хриплые утки никакого селезня не приманят! Возвращайся обратно!

Когда Велемира вернулась в торжественные избы, там было шумно, никто и не заметил ее появления. Велась какая-то мужская беседа, не представляющая для княжны интереса. Велемира сразу заметила, что сам счастливый владетель ответственного поста сидел поникший, грустно склонив голову, словно пирование затеяно вовсе не в его честь.