Глава 1

Одуванчик и обещание

В то утро солнце разлилось по двору густым абрикосовым вареньем. Мяурус проснулся первым, потянулся всеми четырьмя лапами и немедленно обнаружил цель: на границе газона, там, где трава лохматилась, как нерасчёсанная шерсть, сиял золотой одуванчик. Не просто жёлтый цветок, а плотный, пушистый шар — лунный ёжик на тонкой ножке.

Мяурус припал к земле. Хвост нервно задрожал. Всё внутри него завопило: «Добыча! Поймать! Потрепать!» Он уже представил, как прыгнет, собьёт этот пушистый шар и покажет всем, что он — будущий великий охотник.

— Мяурус, ты что задумал? — раздался с крылечка мягкий голос.

Мяурина спускалась по ступенькам, аккуратно ставя лапки так, чтобы не наступить на трещинки. Она была чуть старше, и в её глазах, цвета крыжовника, всегда горел какой-то очень внимательный, изучающий огонёк.

— Охочусь, — прошептал Мяурус, не отводя взгляда от одуванчика. — Сейчас я его поймаю. Он пушистый. Он будет моим трофеем.

Мяурина подошла ближе и села, обернув лапы хвостиком, как пуховым платком.— А ты знаешь, кто это?— Пушистик, — уверенно ответил Мяурус. — Вкусный, наверное. Или просто так ловить интересно.

Мяурина улыбнулась одними усами.— Это одуванчик. Ему уже много дней. Сначала он был жёлтым, как солнце. Маленькое солнце на земле. А теперь он стал воздушным шаром. Видишь, у него есть маленькие парашютики? Каждая пушинка — это билетик в полёт.

Мяурус скосил глаза. Действительно, шар состоял из сотен крошечных зонтиков, скреплённых в центре. Он напоминал облачко, которое по ошибке привязали к стеблю.— Зачем ему лететь? — спросил Мяурус, чей охотничий азарт начал потихоньку уступать место любопытству.— Чтобы стать новым цветком где-нибудь далеко. Ветер подхватит пушинку, понесёт над заборами, над крышами, и там, где она опустится, вырастет новый жёлтый огонёк.— Значит, если я его поймаю, он не улетит? — Мяурус нахмурился. Получалось, что его добыча — это чей-то далёкий дом. Ломать чужой дом было как-то... не по-кошачьи.

Мяурина заметила его сомнения.— Хочешь, проверим ветер? Подними лапку, только медленно-медленно, не трогая.

Мяурус послушно поднял пушистую лапу прямо над шаром. От неё падала лёгкая тень. И вдруг — он почувствовал подушечками лапы совсем слабое, тёплое дыхание. Это одуванчик, окружённый крошечным нимбом тепла, излучал его в ответ на прохладу ладони.

— Чувствуешь? — прошептала Мяурина. — Это его жизнь. Она греет.

Мяурус осторожно опустил лапу на землю. Одуванчик даже не качнулся.— Я не буду его ловить, — серьёзно сказал он. — Но если я не буду трогать, он всё равно улетит? Сам?

— Да. Когда придёт большой ветер. А может, завтра. А может, прямо сейчас, — Мяурина подняла мордочку к небу. На горизонте собирались облака, похожие на свёрнутое молоко. — Видишь, погода меняется. Если налетит порыв, все парашютики сорвутся разом. И никто не увидит, как это красиво.

Мяурус вдруг осознал страшную вещь.— Значит, если мы уйдём, мы пропустим самое интересное? Мы не узнаем, долетели они или нет?

— Именно, — кивнула Мяурина. — Это как с историями: если не дочитать до конца, никогда не узнаешь, чем всё закончилось. Но есть один секрет. Мы можем с ним попрощаться и загадать желание. Тогда ветер передаст наш привет его будущим детям.

— Я не умею загадывать желания, — буркнул Мяурус. — Я умею выслеживать, подкрадываться и молниеносно хватать.

— А ты попробуй, — Мяурина прикрыла глаза. — Вдруг получится.

Мяурус посмотрел на одуванчик, который теперь казался ему не добычей, а крошечной планетой, полной будущих солнечных цветов. Он зажмурился изо всех сил, так что усы встали дыбом, и тихо, чтобы никто не слышал, кроме одуванчика, прошептал:— Пусть все пушинки долетят. И пусть там, где они упадут, будет много-много бабочек, чтобы играть.

Мяурина тихонько мурлыкнула. Она не разобрала слов, но почувствовала тепло, исходящее от друга.— А теперь давай подуем вместе. Не сильно, как будто целуешь воздух.

Два котёнка встали на задние лапки, опираясь друг на друга. Мяурус, забыв об охоте, дунул осторожно, боясь спугнуть. Мяурина поддержала его лёгким дыханием. Пушинки отделились от стебелька не все сразу — сперва одна-две, потом целой стайкой, закружились в собственном танце, поднялись выше кошачьих ушей, выше веток куста сирени, туда, где уже гулял настоящий взрослый ветер.

Котята долго смотрели вслед, задрав мордочки к небу. Охотник и сказочница. Один понял, что иногда отпустить добычу гораздо важнее, чем поймать. Вторая — что самый серьёзный котёнок на свете умеет загадывать желания не хуже неё.

— Они долетели, — сказал наконец Мяурус. — Я уверен. Я чувствую.— Я тоже, — улыбнулась Мяурина. — Это потому, что мы отпустили их вместе. У друзей желания всегда долетают.

На опустевший стебелёк села бабочка-лимонница. Мяурус на неё даже не посмотрел как на добычу. Просто как на привет издалека.

Глава 2

Луна в миске

Вечер пришёл во двор тихо, на мягких лапах, и раскрасил небо в цвет черничного йогурта. На крыльце стояла одна на двоих миска — большая, с синим ободком. Хозяйка налила в неё молоко, белое и плотное, как сметанное облако. И в этом молоке, прямо посередине, дрожала круглая, серебряная луна.

Первым миску заметил Мяурус. Он как раз шёл с важного дела — тренировал прыжок на воображаемую мышь — и замер, будто наткнулся на невидимую стену. В носу защекотал сладкий, тёплый запах. Желудок немедленно напомнил, что ужина ещё не было. Мяурус сделал шаг к миске, и тут же из-под куста сирени выскользнула Мяурина.

Она двигалась плавно, как ручеёк, но глаза её смотрели туда же — на белую гладь с лунным кругляшом.

— Я первый увидел, — сказал Мяурус, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я шёл, я заметил, я... ну, я охотился на запах.

— А я почувствовала его ещё от калитки, — мягко ответила Мяурина. — Но я не бежала. Я знала, что миска ждёт обоих.

Мяурус нахмурился. Внутри него боролись два котёнка. Один — тот, что любил быть первым, самым быстрым, самым ловким. Второй — тот, что помнил одуванчик и о том, как хорошо отпускать что-то вместе. Но молоко пахло слишком вкусно.

— Давай так, — предложил он, садясь у миски и пытаясь выглядеть справедливым. — Я начну. Я быстрее лакаю. Потом, когда напьюсь, останется тебе.

Мяурина села напротив. Хвост её аккуратно обвил лапки.— А сколько — «напьюсь»? Половина? Или пока живот не станет круглым, как у тыквы?

Мяурус задумался. Он представил свой живот тыквой. Это было заманчиво, но где-то глубоко, под шёрсткой, шевельнулось неприятное чувство. Будто он собирался сделать что-то, от чего молоко станет кислым на вкус. Даже если оно сладкое.

— Я не знаю, сколько, — честно признался он. — Я никогда не думал о молоке в цифрах. Оно просто есть, и его надо пить.

— Смотри, — Мяурина наклонила голову к миске. — Видишь луну? Она лежит ровно посередине. Ни справа, ни слева. Ни тебе, ни мне. Просто посередине.

Мяурус заглянул в молоко. Луна смотрела на него из белой глубины и чуть покачивалась от дыхания котят. У неё был совершенно спокойный, равнодушный вид. Ей было всё равно, кто первый.

— Луна хитрая, — сказал Мяурус. — Если я начну лакать, она задрожит и расколется на кусочки. И кусочки достанутся мне, а тебе ничего.

— Или наоборот, — улыбнулась Мяурина. — Если я первая прикоснусь язычком, луна достанется мне. Но разве луна может принадлежать кому-то одному? Она светит всем. Даже мышкам в поле, даже старому псу за забором.

Мяурус почувствовал, что разговор уходит куда-то в философию, а молоко тем временем остывает. И тут ему в голову пришла замечательная, совершенно охотничья мысль.

— Давай лакать одновременно! — выпалил он. — С двух сторон. Как будто мы два берега у одной реки. Я буду пить с краешка, и ты с краешка. Тогда луна останется посередине и никому не достанется, но мы оба будем пить.

— А если мы столкнёмся носами? — Мяурина наклонила голову, примеряясь.

— Значит, столкнёмся. Это не страшно. Носы не разбиваются, они просто чокаются, как кружки у людей.

Мяурина засмеялась — тихим, дребезжащим смехом, похожим на мурчание колокольчика.— Ты сейчас сказал очень умную вещь, Мяурус. «Чокаются». Когда люди чокаются, они желают друг другу здоровья. Так бабушка-хозяйка делает с соседкой.

— Вот! — обрадовался котёнок. — Мы будем первыми котятами, которые чокаются носами над молоком. Это войдёт в историю.

Они придвинулись ближе. Мяурус слева, Мяурина справа. Над белой гладью повисли две пушистые мордочки и четыре янтарных глаза. В молоке теперь отражались не только луна, но и две маленькие кошачьи вселенные.

— На счёт «три», — прошептала Мяурина. — Раз... два... три...

Два розовых язычка одновременно коснулись молока. Круги пошли с двух сторон, встретились в середине, и луна заплясала, раскололась на сотню серебряных рыбок, а потом снова собралась, но уже немножко другая — будто улыбающаяся.

Они лакали и лакали. Иногда поднимали головы, чтобы глотнуть воздух, и тогда их усы были в белых капельках. Пару раз они действительно легонько столкнулись носами — это оказалось не больно, а забавно, и оба фыркнули.

Когда молока осталось совсем на донышке, и луна превратилась в узкий серебряный серп, Мяурус отступил первым.— Всё, — сказал он, облизываясь. — Дальше твоя очередь. Там полтора глотка.

— Но мы же договаривались одновременно, — напомнила Мяурина.

— Одновременно было про середину. А донышко — это по-другому. Я уже почти тыква, а у тебя, по-моему, живот совсем плоский.

Мяурина благодарно кивнула и сделала два аккуратных глоточка — ровно столько, чтобы миска опустела.— Спасибо, — сказала она, выпрямляясь. — Ты знаешь, что ты сейчас сделал?

— Я... э-э... уступил донышко? — предположил Мяурус.

— Ты подумал не только о себе, но и обо мне. Это называется забота. И ещё — ты придумал делить поровну, хотя мог бы просто начать первым. Это справедливость. Ты сейчас был и охотником, и философом одновременно.

Мяурус гордо приосанился. Слово «философ» он слышал впервые и не очень понял, что оно значит, но звучало весомо. Как полная миска.— А ты не жадина, — добавил он, немного смущаясь. — Ты могла бы сказать «я девочка, мне первой», но не сказала. Ты тоже... справедливая.

Они посидели ещё немного на крыльце. Пустая миска блестела синим ободком, а настоящая луна на небе подмигивала той, что растаяла в молоке.

— Знаешь, — сказала вдруг Мяурина, — когда пьёшь один, просто утоляешь жажду. А когда вместе — получается маленький праздник.

Мяурус кивнул. Он подумал, что, возможно, в мире существует закон: всё вкусное становится ещё вкуснее, если делить его с другом. И закон этот он открыл сам, без всяких книжек, просто нос к носу над миской молока.

А где-то в траве зашелестел ветер, обещая на завтра новый день и новую историю.