И ещё, я как будто потихоньку что-то пил оттуда, какую-то силу, нет, не так – Силу, и я был уже полон ею до краёв, но мог принять ещё, много принять, не знаю сколько, но много, и тут меня осторожно постучали по плечу, сбивая с толку.

– Данила Николаич! – рядом со мной стоял Дима, молодой мужик из этой бригады, чуть младше Славы, – случилось что?

– Нет, – покачал я головой, – показалось, что вода течёт из трубы.

– А-а, – ответил он, приглядываясь, – не, нормально всё. Хотя, вроде бы, жар поменьше стал да свод чуть подостыл, что ли? Как такое может быть? Или мне кажется?

– Крестись, если кажется, – хмыкнул я, – и не сиди всё время в машине, осматривай печь регулярно, понял меня? Просто там у тебя в кабине смотровая сетка уже грязная, пялишься сквозь неё, не видишь ничего, вот тебе и кажется.

Поверх лобового стекла в завалочной машине была установлена мелкая проволочная сеть, один в один как от комаров на обычных окнах, из металла только, и именно она была лучшей защитой от огненных брызг, но и грязнилась она быстро, единственный недостаток.

– Ну да, – согласился он, прищурившись и вглядываясь в печь, – показалось. А сетку почистить надо, действительно.

– Вот и почисть, – одобрил я, – пожалуйста. Следующая смена тебе спасибо скажет. И как, успеешь до их прихода загрузиться?

– Ну, если отвлекать ну будут, – улыбнулся мне он, – то успею. А что там, на роторной, было? И зачем Саныч наконец-то Ратману рожу набил?

– Вот у него и спросишь, – сказал я, – и это, Дима, не болтайте только, тебе понятно хоть, почему?

– Понятно, – вздохнул тот, – без премии можем все остаться.

– Вот именно, – кивнул я, – мне-то ладно, Ратманову с Васькой тоже, поделом даже, но вы пострадать можете только за чей-то длинный язык и больше ни за что.

– Учтём, – с сомнением почесался Дима, – без премии ведь совсем скушно будет, да и жена не поймёт. Так что не было ничего, не было, не было. Тьфу, тьфу, тьфу.

– Правильный подход, – согласился я, – ладно, не буду тебя отвлекать, успевай давай, только сетку почисть.

Дима кивнул мне и отправился чистить сетку, молодец такой, а я пошёл к себе в кабинет, потому что тереться дальше у печек мне незачем, хотя деятельный настрой прямо-таки распирал меня, я как будто летел над землёй, и это следовало обуздать, мне нужно было успокоиться, тем более что чьё-то нечувствительное и неявное присутствие, ну, то что про спокойствие на охоте и в засаде рассказывало, было очень неодобрительным, это присутствие, в первую очередь именно из-за моей эйфории.

А в кабинете я первым делом сел в свое кресло да взял в руки кружку с недопитым чаем, много его было, да и любил я холодный чай, уж всяко лучше лимонада, но вот именно сегодня холодный чай мне не вкатил, и я, не думая ни о чём, мгновенно подогрел его до кипения в собственных ладонях, да сделал здоровенный глоток на автомате и только потом закашлялся, сообразив, что сейчас произошло.

Но язык и губы я не обжёг, хотя должен был, да и крутой кипяток провалился мне в горло со свистом и песней, как самая лучшая амброзия с нектаром. И не важен был мне вкус, а вот температура, температура да!

– Да чтоб вас всех, – сделав ещё глоток, я поставил кружку на стол, – интересно, с перцем та же история?

Но проверять не стал, потом проверю, ведь нет в моём шкафчике ничего острого, да и неважно это, а важно сейчас то, что случилось со мной, да почему я сейчас смотрю на всё, что передо мной, на всю жизнь свою новым взглядом?

Но подсказать было некому, да и привык я обходиться со всем в жизни сам, кроме разве что последнего времени, тем более что эта тигриная морда, спрятавшаяся где-то там, в глубине моей души, на путь истинный наставлять меня не спешила, надо полагать, по причине отсутствия нормальных мозгов в первую очередь.

Вот как на охоту наставить или стену разбить, то это к нему, а вот ответы на остальные вопросы мне может дать только Алина, некому больше.

Будет ей, значит, сегодня сюрприз, подумал я, раздражённо постукивая пальцами по столу, будет. Не спугнуть бы только, пришло снова чужое понимание ситуации со стороны, да, не спугнуть, это ты прав.

И я, сам себе поражаясь, спокойно занялся документами, а потом так же спокойно переоделся в чистое и, поудобнее усевшись в кресле, принялся холодно, отрешённо следить за стрелками на часах, что висели на стене кабинета.

И не было во мне нетерпения, и не было раздражения, хотя в глубине души какая-то часть меня чуть ли не бегала по стенам и не орала в исступлении, но это была так, мелочь, не стоит ей воли давать, пусть бегает, если хочет.

Так что в половине двенадцатого я спокойно вышел ещё раз в цех, и внёс в журналы все параметры работы печей за смену, и проверил роторную, и посмотрел на Васькины руки, которые он прятал на животе, под накинутую на них робу, и посмотрел в мелко бегающие глаза Ратманову, и остался, в принципе, доволен, нормально всё.

Протрезвевший Ратманов, которого четыре часа трезвили в яме на сливе, чтобы алкоголь с потом вышел, от жары, и как у него сердце выдержало только, боялся больше не меня, а Саныча со Славкой, вдруг вновь что-то покажется им и вдруг вновь туда, к печке потащат, так вот, от этого пожилого дурака уже даже и запаха не было, разве что разило от него ментоловой жвачкой.

Если не знать, то и не заметишь, огурец огурцом, только морда разбита, отдельное спасибо мужикам.

А дальше всё пошло по накатанной, смену сдали, смену приняли, происшествий нет, всё пучком, можно в душ и домой, но только быстро, автобус будет на проходной уже в двадцать минут первого.

Я сам в душ не пошёл, хотя Алина не терпела моего запаха, именно поэтому не пошёл, да и дома не пойду, не до этого нам будет, это точно, так что выперся я на улицу, в ночную прохладу, через проходную самым первым.

И вновь я там принялся спокойно, без агрессии и раздражения ждать, хотя, вот если был бы у меня хвост, то я, наверное, начал бы им сейчас немножко так постукивать, самым-самым кончиком, незаметно почти.

Через несколько минут с проходной потянулись остальные, в гуще народа прошмыгнули без последствий для себя Вася с Ратмановым, вахтёр на них внимания не обратил точно, да и Саныч успокоительно мне кивнул. А вахтёр у нас сегодня такой, из ментов на пенсии, он ведь если заметит чего, то прицепится – не отцепишь, бдительный наш, но сегодня прокатило, и слава богу.

– Знаете что, мужики, – сказал я бригаде, когда все уже вышли под ночное небо, – я, наверное, пешком пойду. Смысл мне автобус ждать, тут напрямую минут сорок идти, не больше.

– Да не дуркуй ты, Даня, – Саныч был серьёзен, – сейчас автобус будет, хочешь, я попрошу водилу и он тебя прямо до дома довезёт?

– Нет, – покачал головой я, – как раз прямо до дома не надо, просто проветриться хочу, ночь-то какая, смотри, лунная да тихая, одно удовольствие будет пройтись. Бывайте!

И я, не слушая возражений, быстро пожал несколько протянутых рук да, развернувшись, пошёл по тротуару.

Нормальная, кстати, была дорога, тихая и пустынная, и не было на ней ночных забегаловок и прочих злачных мест, и по ней спокойно можно дойти сперва до частного сектора, а потом уже и до самого дома.

Ну, разве что мне нужно будет в некоторых местах себе под ноги телефоном подсветить, чтобы в луже не оказаться, и то не факт.

Луна светила ярко, не хуже фонаря, мне всё было отлично видно и ещё, как будто этого мало, тьма отступила передо мной, она нигде больше не была плотной или непроглядной, всё это были лишь тени, лишь сумерки, странно, чего это со мной?

К тому же, и я чуть не сбился с шага от внезапного осознания, но я почувствовал всё, что находилось вокруг меня, всем телом, а не только этим резко возникшим ночным зрением или обострившимся до предела слухом.

Холодно и склизко шлёпали лапами по траве лягушки, чуть слышно шелестела хитином в ночи прочая насекомая мелочь, недостойная внимания настоящего охотника, кроме разве что с большой голодухи, а ещё вон в тех кустах, под деревом, рядом со свежезадушенной змеёй, лежала и вылизывалась кошка.

– Доброй охоты! – вполголоса пожелал я ей и улыбнулся, потому что она меня не почуяла, зато мне её довольное урчание было слышно издалека.

И так я шёл, привыкая к новым ощущениям, быстрым бесшумным шагом ещё минут двадцать, почти до самого частного сектора шёл, спокойно и деловито, не распаляя себя и не давая себе спешить, пока вдруг, метров за двести от меня, на эту самую дорогу, в тёмное и тихое место, не высыпала небольшая стая собак.

Они тихо, без лая и без ворчания, лишь почёсываясь на ходу да шлёпая лапами по асфальту, двинули мне навстречу, потихоньку прибавляя шагу. Они меня почуяли, это точно, и бежали они сейчас именно ко мне, ведь никого, кроме меня, здесь не было.

И собак этих я знал, ну как знал, видел, подкармливали их мужики в гаражах да сердобольные бабки у подъездов, нормальные были собаки, добрые даже, весёлые, не унывающие, и до недавнего времени так было, тишь да гладь, пока не прибилась к ним одна серая, гладкая и злобная сучка со стороны, из города, и вот тут всё изменилось.

Начали они с того, совсем недавно начали, что стали кидаться на проезжающих мимо мотоциклистов или, что совсем было для них весело, велосипедистов. И покусали даже кого-то, алкаша какого-то, когда от помойки отгоняли, конкурента несчастного, очень он обижался.

Было им тут, на границе частного сектора и промзоны, раздолье, бегай в своё удовольствие, подъедайся в гаражах и на помойках, чего вам ещё-то, но вот сегодня, видимо, сегодня захотелось им большего.

Я остановился, наблюдая за приближающейся стаей, а из оружия у меня имелась лишь сумка на плече, да небольшой складной ножик в ней, но ничем этот ножик сейчас мне не поможет, тут вилы нужны, не меньше.

Собаки, вдруг снова подумал я резко оживившиеся чужие мысли, деликатес! Собаки – это вкусно! Собаки – это полезно! И не было в этих чужих мыслях боязни или опасения, и не хотелось мне больше стоять на месте или, что ещё хуже, на дерево залезть, чтобы сидеть там до самого утра, а захотелось мне побыстрее приблизиться к этим самым вкусным и полезным собакам.

Я ошарашенно потряс головой и, поддавшись чужому убеждению, прибавил ходу, туда, где бежали мне навстречу ничего не подозревающие псы. И они меня заметили, и тоже поддали шагу, чтобы затем, метрах в десяти, резко раздаться в стороны и, отвлекая меня суматошным лаем и притворными бросками спереди, напасть сзади.

Руководила всем та сучка, я уже видел её глаза, и я бежал к ней так, как никогда не бегал, против своей воли издавая на бегу низкий, на грани слышимости рык, от которого она припала на брюхо в животном ужасе и полной прострации, да и остальная стая мгновенно порскнула во все стороны, со всех ног, и злобный лай множества собачьих глоток сменился на заливистый, перепуганный визг.

В два длинных прыжка я подскочил к сомлевшей от первобытного ужаса собаке и, не думая ни о чём, ударил её по шее лапой, то есть, тьфу ты, рванул на себя её плоть растопыренными пальцами, рванул так, как будто у меня там были когти, дурак такой, а когда опомнился и выпрямился, чтобы от души, как по футбольному мячу, с небольшого разбега, зарядить ей носком ботинка по рёбрам, чтобы всё там переломать с гарантией, то увидел что делать это лучше не надо, что всё уже кончено, что если ударю, то в крови же весь вымажусь.

Башка собаки болталась только на позвоночнике, а вот вся плоть с её шеи была снесена и вырвана, и кровь ударила фонтаном, и запахло почему-то палёным, сильно запахло.

Я спокойно отступил в сторону, потому что охота – дело серьёзное, это я уже слышал и огляделся, потому что на охоте бдительности терять нельзя.

Собака сдохла мгновенно и даже, наверное, не столько от повреждений, сколько от ужаса, жизни в ней больше не чувствовалось, и наступила тишина, лишь обезумевший визг стаи доносился с разных сторон, но и он уменьшался с каждой секундой, псы неслись, не разбирая дороги и не жалея ног, и я почему-то понял, что больше их тут не увижу.

Подожди, возмутилось во мне тигриное начало, когда я отвернулся и вновь выбрался на асфальтовую дорожку, ты куда? А мясо?

– Да пошёл ты! – вслух сказал я, потому что меня передёрнуло и мое спокойствие куда-то делось, как только я представил себе, что будет, если я дам ему волю. Не дай бог, увидит кто, в дурку же запрут, без вариантов, а по району тут же слух пронесётся что Даня-то наш, беда-то какая, маньяком заделался, собак жрёт, прямо так, ртом и на четвереньках.

Не слушая больше ничего, я нашёл глубокую лужицу с отстоявшейся, прозрачной сверху водой и стал умываться прямо в ней, а что делать, не вылизываться же, тут меня снова передёрнуло, и я навсегда запретил себе это делать, только вода, только руки, или салфетки с мылом, по возможности.

– Вот теперь норма, – сказал я себе чуть позже, всеми своими обострившимися чувствами ощущая, что крови на мне больше нет и жалея, что назло Алине не принял душ, потому что был от меня небольшой запах пота, был, а от охотника не должно пахнуть ничем, – вот теперь можно и домой. Вот теперь можно и поговорить.