Глава 1

— Давай-давай-давай! — торопил меня Никанор, — успеешь ещё выспаться-то! Самое же время для наших дел! Ночь-полночь! Волховать будем! Федька, клювом не щёлкай, тащи книги мои на задний двор! В беседку, под крышу неси! Головой за них отвечаешь! И лампу туда же тащи, керосиновую! И свечи! И посуду всю ненужную тоже! А ты, Тимофеич, травы сухие сюда, со всего посёлка, да быстро! И всё колдовское тож, что найдёшь, мало ли, пригодится! И пяток подручных вызови, посмышлёнее только, но пусть за оградой ждут, в дела наши не мешаются! Мы, может, гонять их сегодня будем по своим надобностям! В хвост и в гриву! А может, и нет! Но пусть стоят и ждут!

Дядька раздухарился не на шутку, глаза его сверкали решительностью и знанием дела, бородёнка грозно задралась вперёд, он спешил и боялся не успеть, но Федька с Тимофеичем сначала посмотрели на меня, и я им кивнул, мол, давайте потихоньку, а там видно будет.

— Пойдём! — вцепился в мою штанину Никанор, стоило лишь домовым убежать, — да быстрее ты, орясина! И кастрюлю вон ту захвати, у сарая которая, с крышкой! Сердце в неё положим, пусть ждёт своего часа, а то всю запазуху оно мне уже исщипало!

И я, подхватив одинокую, грязную, всю в пятнах облупившейся эмали кастрюлю с крышкой, что ждала своего часа тут, на улице, наверное, несколько лет, пошёл вслед за ним на задний двор, туда, где и стояла у нас беседка.

Федька успел приволочь сюда керосиновую лампу, и теперь она ярко светила по центру большого стола, но я перевесил её повыше и чуть сбоку, на специально предназначенный для этого крюк, и стало лучше, а на её место я поставил кастрюлю, вытряхнув для начала из неё мусор и протерев со всех сторон пучком травы, всё чище будет.

Никанор же без всяких сомнений заскочил с ногами на стол, мимоходом бросив ведьмино сердце в открытую посудину, кинул сверху громко брякнувшую крышку, не дав мне полюбоваться трофеем, и принял из рук почтительного к знаниям Федьки первую книгу, большую самую, ту, что была с дощечками вместо обложки и с замком, а потом и ещё две.

Я же сел на лавочку, опёрся спиной на стену и устало вытянул ноги под столом, тяжёлый был день, да стал наблюдать за ними обоими. Никанор справился с замком и завис над книгой, то лихорадочно её листая, то замирая над некоторыми страницами, Федька же серой молнией метался туда-сюда, от дома и до беседки, и стол наш как по волшебству заполнялся битой и выщербленной, но чистой посудой, и горящими свечами, и старую разделочную доску он притащил, сообразил же, и ножи, и пару ложек, а потом на столе стали появляться какие-то травы, от магазинного сушеного укропа с петрушкой, в пакетиках, до самодельных связок чего-то мне неизвестного, но душистого, и я понял, что к делу подключился Тимофеич.

— Весы нужны, — заметил его и Никанор, — точные! И не эти ваши новомодные, на батарейках, врут они много, а с коромыслицем! Аптекарские! Нам ошибаться сейчас никак нельзя! Есть такие?

— Есть, — немного подумав, припомнил старшина, — на пятой линии, у Александра, он охотник, он на них порох вешает и дробь, когда патроны снаряжает! Хорошие весы, старые, в ящичке сафьяновом! Вещь старая, надёжная! И коромыслице там есть, и штатив, и пинцет, а уж грузиков разных и не перечесть!

— Тащи! — бросил ему дядька, вновь утыкаясь в книгу, и Тимофеич исчез, а я почувствовал, как мне в руку осторожно тычется что-то горячее.

— Чай! — немного смущённо объяснил мне Федька, показывая на большую кружку, — без сахара! И шоколад ещё, его есть надо, а то дома у нас тепло, тает он!

— Спасибо, — поблагодарил его я, угадал же домовой, чаю выпить сейчас будет в самый цвет, — большое! Что бы я без тебя делал!

Довольный Федька, улыбаясь до ушей, умотал шустрить дальше, а я съел сразу же половину большой шоколадки, с изюмом и орехами, запил всё это дело чаем и тут же повеселел, ощутив приступ бодрости.

На столе меж тем возник большой плоский ящичек, похожий на сложенную шахматную доску, отделанный тонкой, чёрной кожей, а когда я открыл его, то увидел там прямо-таки ювелирные оружейные весы, и были они из тех времён, когда делали всё штучно и тщательно, и было там коромыслице, и чашечки, и штатив с пинцетами, а уж всяких разных грузиков в гнёздах было действительно много.

— Всё-всё-всё, — сказал я горестно завздыхавшему за моей спиной Тимофеичу, — не трогаю, закрываю уже. Сам будешь с ними возиться, если хочешь.

И я закрыл, от греха подальше, этот ящик, а старшина с Федькой меж тем быстро занавесили беседку снаружи моим одеялом и свежекупленным пледом, защитив её от ветра и от посторонних глаз, да уселись рядом со мной на перильцах, что шли по периметру беседки внутри, примерно на уровне моих плеч, справа и слева.

— Видел уже такое? — спросил я у Тимофеича, кивнув на занятого делом Никанора.

— Издаля только, — вздохнул тот, — да и то — пару раз за жизнь всего. С тобой вот ещё.

— А я ни разу, — подбодрил я Тимофеича, — зато теперь, чувствую, насмотримся. Как ты думаешь, чего он делает?

— Буквы вспоминает, — выдал свою версию старшина и была она, как мне кажется, недалека от истины, — наверное. Да и то сказать, даже если бы не горячительное, так тридцать лет же прошло, бездна времени, где уж тут всё упомнить!

— Неиспользуемые знания, — согласился я с ним, — утрачиваемые знания, так меня учили.

— Вы бы не умничали, — желчно бросил нам Никанор, не отрываясь от книги, — оба-двое! Лучше делом займитесь! Ты, Федька, перетолки в ступе вот этот корешок, — и дядька выдал ему обломок чего-то тёмного и насмерть высушенного, — настругай его только сначала на маленькие кусочки, волокна выбери, а остальное в мелкую пыль истолки, слышишь? А ты, умник, свесь этой пыли четыре дозы по шестнадцать золотников, да чтобы точно мне, понял?

И домовые слетели с перил, бросившись резать, толочь и взвешивать, а я заткнулся, чтобы никому не мешать, не стал даже спрашивать, сколько это в граммах, хотя хотелось.

— Будет сегодня волшебство, — наконец присел рядом со мной запыхавшийся Тимофеич, когда много чего было уже истолочено, взвешено и разделено на четыре части, — есть на это, значит, некоторая надежда. Не все мозги пропил, точно тебе говорю.

— Да заткнись ты уже! — взвился Никанор, — угомони его, Данила, не доводите до греха! Всё я помню, а что не помню, так на то и книги! Магия — дело серьёзное, а вы тут под руку мне балаболите, с мысли сбиваете! И вообще, двигайтесь туда, на дальний край, там свой чай пейте, там и шепчитесь! А ты, Федька, здесь будь!

И мы с Тимофеичем послушно пересели на дальний край стола, где было потемнее да поспокойнее, захватив с собою чай с остатками шоколадки, да и в самом деле принялись шептаться, косясь на занятых делом домовых.

— Слушай, — стал я пытать старшину вполголоса и даже ещё тише, — а магия — она какая бывает?

— Что значит — какая? — не понял меня Тимофеич, — и вообще, это я должен у тебя спрашивать, ты же маг!

— Ага, маг, без году неделя только, — отмахнулся я, — зато ты у нас волшебный по определению, с самого рождения, так что кого мне ещё спрашивать, как не тебя? Я в том смысле, какая она бывает — стихийная там, или рунная, белая или чёрная, лечебная, боевая, добрая, злая — какая? Разновидностей у неё сколько? У меня вот, например, к огню склонность — а у других что?

— Магия — она одна, — неожиданно влез в наш разговор Никанор и был он при этом предельно серьёзен, — и это не сила, не дар и не дух, вы, людишки, тут совершенно не при делах, это основное свойство нашего мира, самая его суть и основа! Сердце его! Причём свойство это трансцендентное, то бишь — непознаваемое! Не хватит ни у кого на такое мозгов! Объять такое никому ещё не удавалось, это ж богоподобное деяние! Так что пока не забивай себе голову, Данила, со временем объясню я тебе кой-чего, а пока рано!

— Транс… — попытался выговорить внимательно слушавший его Федька, — транс… цен…

— Транс-цен-дент-но-е! — по слогам выговорил Никанор, — запиши, чтоб не забыть! И вообще всё, что я говорю, записывай, ты же этой орясине в помощники метишь, не я!

— Так я букв не знаю, — горестно развёл руками Федька и чуть не заплакал от огорчения, — и цифры только две!

— Тьфу ты, бестолочь! — желчно сплюнул Никанор, — так он ещё и неграмотный!

— Научим, — и я заговорщицки подмигнул Федьке, чтобы приободрить совершенно упавшего духом домового, — недели не пройдёт!

— Ладно, — подвёл черту Никанор, — посмотрим, на что он годен! Грамота, Федя, это тебе не с тараканами воевать! И не мешайте мне, честью прошу, тихо сидите!

— Так мы и сидели тихо, — удивился я, — это ты сам чего-то влез.

Но Никанор лишь замахал в ответ на меня лапами, и мы с Тимофеичем, посидев минуты три молча, вновь принялись шептаться.

— Он прав, — тихо гудел мне на ухо старшина, — магия, это совсем не то, что люди про неё думают! Это суть, это основа, это то, на чём всё держится! Магия — это целый океан! Транс… такой вот он, в общем! Но большой! Всё в нашем мире им пропитано! А вы, люди, его не видите и не чувствуете, в большинстве-то своём! А кто чувствует, кому это дадено, тот пытается всеми силами и способами к нему прильнуть! И он даёт — кому нырнуть, своим стать, кому напиться вволю, кому глоток, а кому лишь капельку на темечко! А потому по-своему каждый и подходит-то! По разумению, по склонностям, по дару, по жизненным взглядам! А, и ещё от наставника многое зависит, но тут тебе повезло! Так что, Данило, всё тебе будет доступно, да не всё ты попробуешь!

— Это ещё почему? — удивился я, — если доступно, почему бы и не попробовать?

— Ну, не пойдёшь же ты по ведьмовской дороге, — охотно объяснил мне Тимофеич, — нет у тебя к этому делу склонности! И умертвием, как этот, что в лесу сидел, стать не захочешь, так ведь? А кое-кто всё бы отдал, чтобы на его месте очутиться! Только не таким глупым и случайным образом, а по уму чтобы, это лич называется, запомни! И кошек по ночам на перекрёстке пяти дорог мучать не станешь, со стыда ведь сгоришь, я же вижу!

— А кошек-то зачем? — оторопел я.

— А! — вновь вмешался в наш разговор Никанор, — дуры потому что! Не в кошках дело и не в дорогах! Там совершенно случайно подобралась уникальная комбинация скрытых, сопутствующих кошкиному мучительству и перекрёстку дорог факторов, но КПД при этом всё же очень низкий! Просто кто-то когда-то это сделал, по склонности к садизму или ещё почему, неважно, но получил отклик, и вот с тех пор много сотен лет кошки и страдают! А можно и без них обойтись, без них даже лучше будет! Но традицией это уже стало, ведьмовским обрядом, а они всё это ещё и масштабировали, на людей перешли, и получилось тоже! Совершенно случайным образом, но получилось! И разрослось всё это в целое направление, основанное на методе тыка в сторону зла, и не докажешь его адептам уже ничего!

— Ты его слушай, — подтолкнул меня локтем Тимофеич, — видишь, сколько умных слов знает!

— Папуас ты, — вздохнул в ответ Никанор, но ругаться на старшину не стал, потому что ясно чувствовалась в словах старшины гордость за премудрого дядьку, и был ещё при этом Тимофеич предельно искренен, — как есть папуас! И хватит меня уже отвлекать!

— Да мы же тихо сидим, — развёл руками я, — это ты сам всё никак нас в покое оставить не можешь.

— Ой, всё! — зло передёрнул плечами Никанор, и вновь уставился в свои книги, — молчите уже!

— Так что зависит всё от первоначального дара и от его направления, — совсем тихо забубнил мне в уши Тимофеич, — а ещё от силы количества! Это, стало быть, раз. Потом человек выбирает себе путь по душе, это два. И тут от характера всё зависит, от склонностей, от опыта житейского, от целей и желаний. А уж после этого как-то само собой определяется, каким именно образом он это дело делать будет, может, кошек тиранить пойдёт, может, людей, может, травки редкие собирать станет, или заклинания нашёптывать, или с духами общаться, или лечить кого ни попадя, или призывать кого, или в чистую силу окунётся, тут уже, Данило, всё от тебя зависеть будет, вот так.

— Понятненько, — задумчиво сказал я, — и это для всех так? Ну, чтобы все пути открыты, а дальше сам выбирай?

— Нет, — помотал головой старшина, — от направления первоначального дара зависит, от наставника и от собственных желаний, я же тебе говорю, ты чем слушаешь? Но можно и без дара, сложно, но можно, ведьма та, что сюда приходила, она ведь учёная была, а не рождённая, так ведь? То есть без первоначального дара, но ведьмой она всё же стала по собственному хотению, а наставница ей всего лишь помогла поклониться злу, обратить на себя его внимание, но закрылись с тех пор для неё многие дороги, остались только злоба, пакость и блуд.

— Ух ты! — удивился я, — то есть культивация работает?

— Чегой-то работает? — удивился не меньше меня Тимофеич, — какой такой культиватор? Он-то здесь причём, он же инструмент в сельском хозяйстве!

— Да я не про то! — досадливо зашептал я, — это у соседей наших через реку поверье такое есть, что, мол, если сильно упереться, то результат обязательно будет! А кто изнуряет себя сильнее всех остальных каждый день по много часов подряд, да ещё в течении многих же лет без перерыва, тот будет прямо царь горы и всех заслуженно победит!

— Если долго мучиться, — вновь громко влез Никанор, — что-нибудь получится! Но вот именно только что-нибудь, не больше! Дар нужен, Данила, дар первоначальный! И его развитие, а не просто упираться! Вот смотри: если взять тебя и начать бить каждый день в течении того же года, требуя, чтобы ты стихи писал, то через этот год ты, конечно, что-нибудь да напишешь. Рэп какой-нибудь этот ваш препротивный! Что кал еси и гной еси словесный, не больше! Но Пушкиным ты не станешь никогда, понял меня?

— Да понял, — пожал плечами я, невольно обидевшись за современных рифмоплётов, не всё там так плохо, как дядьке кажется, — но говорят же, что порядок бьёт класс, и не зря говорят, я так думаю.

— Пушкина побей, — желчно посоветовал мне Никанор, — его класс своим порядком! Спробуй! А я посмотрю! Да тебя, Данила, хоть тыщу лет битьём стихосложению учи, ничего путнего не выйдет!

— А вот и не знаю, — мне почему-то понравилось спорить с Никанором, и я не собирался так быстро его отпускать, — за тысячу лет я всю мировую литературу перечитаю, все стихи наизусть выучу, всё через себя пропущу и в конце концов что-нибудь, да и выдам.

— В том то и дело! — окончательно взвился дядька, он даже собственную книгу от себя отбросил, — выдашь ты, да! Чужих смыслов и чувств компиляцию ты выдашь! И не будет там ничего нового! А надо — чтобы своё, чтобы из глубины души, понял? Тысячу лет он упираться собрался! Ты ещё в литературный институт учиться пойди и диплом поэта получи, культиватор! Да Есенин в перерыве между двумя запоями, мимоходом, с похмелья, мог такое написать, что мороз по коже, что смеяться и плакать хочется, что боль в душе, а-а, блин, да что с вами разговаривать!

— То есть усердие не нужно? — поддел его я, — и упираться тоже не надо?

— Надо! — рявкнул дядька, — Обязательно надо! Тебе так вообще с утра до вечера, понял? Только чего ты меня путаешь, а? Чего ты меня с мыслей сбиваешь? И вообще, заткнитесь вы уже оба, ради бога! Ну невозможно же работать!

— Так это ты сам к нам лезешь, — напомнил ему я, — мы же просто шепчемся.

— Ну так шепчитесь о чём-нибудь другом! — рыкнул на меня напоследок Никанор и уткнулся в книгу, — не таком интересном!

— Эстет, однако, — совсем тихо выдохнул я в ухо Тимофеичу, — Пушкина знает, смотри ты! И Есенина!

— А это слово не ругательное? — настороженно спросил у меня старшина, — потому что Пушкина и я знаю! И все другие наши тоже! Ценим и любим! И других тож!

— Откуда? — удивился я, вот уж чего не ожидал.

— Ну так ведь радио, — объяснил Тимофеич, — раньше оно на участках целыми днями не затыкалось! Потом телевизор! А теперича интернет! И я так скажу тебе, Данило, что раньше было лучше! Тогда ведь передачи были, тематические, радиоспектакли всякие, любо-дорого послушать и приобщиться! Евгения Гранде, например! Жан Расин, Федра! Гоголь, Толстой! Радиокомпозиции Малого Театра, как сейчас помню! А теперича блогеры эти ваши, кто во что горазд, редко путнее что-то попадается, они ведь одна половина туповаты, вторая с придурью. Интересное бывает, не спорю, но вот чтобы познавательное и к тому же полезное, это уже нечасто. Хотя я про путешествия люблю смотреть, про садоводство с огородничеством, как дома строят и как машины чинят, очень оно мне нравится. Татарин этот смышлёный, что всю автоэлектрику превзошёл — уж такой он молодец!

— Этот да, — я вроде бы понял, о ком он говорит, — этот молодец. Но вот дар этот мой — откуда он? И почему в огонь уклон? У других так же?

— Да заткнётесь вы уже или нет! — вместо старшины в ответ мне взвился совершенно разъярившийся Никанор, — оба! Ты, Данила, думай хоть иногда башкой своей дурной, про что и у кого спрашивать! Он же тебе сейчас такого наплетёт, что я потом исправлять замучаюсь! Дайте мне пять минут,помолчите вы, успокойтесь, подготовьтесь к делу важному, начинать же скоро надо! А вы отвлекаете!

— Хорошо-хорошо, — выставил я ладони вперёд, — всё-всё, молчим уже, молчим, действуй давай.

У Никанора там и правда дело подходило к завершению, он нашёл всё нужное в своих книгах и сделал там закладки, да и Федька больше не взвешивал и не толок ничего, всё они уже смешали и разделили на четыре равные части в четырёх разных кружках, осталось дядьке только ещё раз пробежаться по приготовленному, увериться в своей правоте, освежить знания, да можно было и начинать, наверное.

И вот Никанор, гася сомнения, оглядел в последний раз дела Федькиных рук, удостоверился в их правильности, переглянулся со смотревшим на него во все глаза помощником, погрозил ему пальцем, да перевёл взгляд на меня.

— Некоторые травы, — медленно начал он, подбирая слова, — имеют, э… некоторые магические свойства. И не только травы, но и минералы. А их определённые смеси усиливают нужные нам свойства, и гасят ненужные. А потому смеси бывают разные, для каждого случая свои. Вот так, значит, дело и обстоит.

— Пока всё предельно ясно, — приободрил я замолчавшего дядьку, — дальше давай.

— Да пошёл ты в козе в трещину! — вспыхнул Никанор, — что тебе может быть ясно? Ты же дуб в магии, понимаешь, дуб, а если ты будешь сидеть с умным видом и поддакивать, то ничего не изменится! Хотя нет, изменится, был ты дуб, а станешь липа!

— Как образно, — я видел, что боится Никанор запороть дело, оттого и бесится, но решил всё же его одёрнуть, — дуб, липа. Это нормально, кстати. Но услышу ещё раз про козу и её трещину — не обижайся. Давай-ка с самого начала привыкнем обходиться без оскорблений, причём я сейчас не только за себя говорю, но и за Тимофеича с Федькой, понял меня? Чего ты вдруг замандражировал-то?

— То и замандражировал, — устало выдохнул Никанор, — руки у меня трясутся, не видишь, что ли? Мне бы недельку на восстановление, из штопора выйти, отдохнуть, травами отпиться, чаем с ромашкой хотя бы, а тут… Башка не варит совершенно, туман какой-то, мысли путаются, а сделать всё надо именно сейчас! Нельзя откладывать-то! Вдруг уже завтра с утра гости незваные пожалуют!

— Ну так соберись, — посоветовал я ему очевидное, — сконцентрируйся! Возьми себя в руки, а мы поможем! Ты только говори, что делать, и не спеши ни в коем случае!

— Только это и остаётся, — вздохнул Никанор, уселся на столе в позу лотоса, закрыл глаза и старательно задышал в медленном темпе, а потом начал на долгих выдохах говорить с нами, — слушайте… меня… внимательно…

И тут мы за эти его долгие выдохи узнали, что дело нас ожидает серьёзное. Творить волшбу будет он сам, но моими руками, а потому будут трудности, которые нам следует преодолеть.