Потом Ляля перевела взгляд на огромную фигуру, сидевшую у входа.

– На побегушках Паша. Он не говорит. Только делает, что прикажешь.

– А того рыжего, что Паша акстил, Гешей зовут, – добавил Кыш. – Он раньше с нами общался, а потом перед Гайкой стелиться начал. Так мы ему от сих не по чину.

Таня слушала, запоминая. Этот мир имел свои законы, свою иерархию, своих богов и изгоев.

Тем временем у костра «бывалые» – Шура, Надя, Аня, Геша – вели свой разговор. Они передавали по кругу бутылку с мутной жидкостью.

– То ещё пойло… Не греет совсем, – буркнула Надя, сделав глоток и морщась.

– Гляньте на эту, – Аня кивнула в сторону Тани. – Как заливается… Сами впроголодь живём, общак пустеет, а Гайка тащит новый рот кормить.

– Поперёк горла уже, – поддержала Надя.

Шура прикурила самокрутку, глубоко затянулась.

– Точно. Жди беды от этой «Тани»…

– А мы не про Таню… – многозначительно сказала Аня, глядя на Шуру.

Услышав это, к ним на полусогнутых коленях, мимо Паши подбегают девочки постарше – Маруся и Люся.

– Ты за помелом-то следи. А вдруг услышит, – пробормотала Маруся.

– Услышит, и ладно. Правильно девки говорят. Гайка от рук отбилась. Общак вон скудеет, а она приручает «эту».

Геша уловил намёк. Он всегда улавливал, куда дует ветер.

– Точно… По хорошему я б их всех взашей гнал. Толку от них, что от быка молока.

– Сплю и вижу, как Геша себе портки стирает! – засмеялась Маруся.

– Разве что Лялю бы оставил, – не смутился Геша.

– Уж больно годишься ты в прачки! – фыркнула Люся.

Смех был громким, но нервным. Надя придвинулась ближе к Шуре.

– Так что насчёт Гайки, Шура?

Шура выдохнула дым, смотря в огонь.

– Рому дождёмся. Там ясно будет, подзывает Марусю и Люсю. – новенькой всё обрисуйте. Её на бан. Следите, чтобы не учудила.

В глазах Шуры, отражающих пламя общего костра, уже зрело волнение. Беспризорники разбрелись по своим гнездам, а к добытчикам направлялись Люся и Маруся.

Добытчики замечают девочек. Кыш прячет хлеб, одёргивает Лялю.

– Хана ужину. Сворачиваемся, – обмолвился Кыш, обращаясь к Тане. – Слева-направо: Маруся и Люся…

– С ними будь осторожна. Одно неверное слово и об этом Шура узнает…

– А где Шура, там и Гайка! – добавила Люся.

Люся, деловито и холодно прогоняет Кыша. Он прячется за Лялю.

– Значит, слушай сюда, Таня… Стоишь на точке у вокзала – побираешься.

– Таких как мы там не любят… Но глаза у тебя добрые, – добавила Маруся, пытаясь смягчить инструктаж. – Глядишь, пожалеют и подкинут чего.

– Правила простые. Работаем не на себя, а на общак. Всё, что заработаешь – скидываешь в кучу, – продолжила Люся. – А как заработаешь, это уже другой вопрос.

Они ушли, оставив Таню на попечение Ляли и Кыша. Та укрыла её грязным, но сухим одеялом. Тане не спалось, шум дождя и шепот ветра сквозь изорванные окна не давал ей покоя. Она сжала письмо в руках крепко, оберегая от любого дуновения.

Неожиданно проснулась Ляля, подправив ее одеяло, она решилась успокоить Таню.

– Ты не бойся, в первый день всем тяжело. Мы, если что, друг друга прикроем.

Таня кивнула, продолжая сжимать в кулаке под одеялом смятое письмо к отцу. Оно было её последней ниточкой, связывающей с миром, где не было ни Гайки, ни Шуры, ни этого леденящего страха.

Таня не видела, как глубокой ночью, когда все спали, от одной из куч тряпья отделилась тень. Тень бесшумно подкралась к большому запертому ящику у стены – к «общаку». Ловкая рука всунула в щель проволоку, щёлкнул замок. Рука запустилась внутрь, вытащила несколько свёртков, банок. Тень отступила, замок снова щёлкнул. Кража длилась меньше минуты. И никто ничего не заметил.

Кража осталась тайной. Но её последствия уже запустили неумолимый маховик, который должен был перемолоть всех.

Глава 4: Жар

Утро в бараке начиналось не с рассвета, а с пинка. Люся, дежурившая в эту ночь, прошлась по спящим телам, грубо подталкивая ребят ботинком.

– Подъём! Солнце на шею наступило!

Хаос пробуждения был оглушительным. Кто-то стонал, отворачиваясь, кто-то тут же тянулся к окуркам, оставшимся с вечера. Воздух густел от матерной ругани, кашля и кислого запаха невыспавшейся детворы.

Таня проснулась от того, что её резко тряхнули за плечо. Перед ней стояла Ляля, уже одетая, с тенью беспокойства в глазах.

Сердце заколотилось. Сегодня её первый «рабочий день». Вылазка. Вокзал. Она судорожно ощупала пояс – её талисман, последняя частица «прежней» Тани все еще на месте.

Завтрака не было. Кыш сунул ей в руку жесткую, как камень, корку вчерашнего хлеба.

– Держи. До вечера не скиснешь.

У костра Шура раздавала указания. Она казалась ещё злее, чем вчера. Глаза красные, лицо осунувшееся. Она перевела взгляд на Танину группу. – Ляля, Кыш, новенькая – вокзал. Люся с Марусей вас подстрахуют. И чтоб без промахов.

Дорога до вокзала была молчаливой. Беспризорники шли, ссутулившись, привычно сливаясь с серыми стенами домов. Таня пыталась идти так же, но её выдавала прямая спина и слишком внимательный, испуганно-любопытный взгляд, которым она ловила каждую деталь: старуху, выливающую помои из окна; мальчишку, тащившего огромную корзину с углём; милиционера на углу, лениво почесывающего брюхо.

– Не пялься, – шикнула Люся. – Тебя сразу вычислят. Иди, глаза в землю.

Таня судорожно опустила взгляд и старалась следовать инструкции.

Вокзал встретил их оглушительной какофонией звуков. Гудки паровозов, крики носильщиков, плач детей, взволнованная речь беженцев, смешанная с руганью и мольбами. Воздух был густым от пара, дыма и запахов пота, дешёвого табака и жареной вонючей рыбы.

Люся, осмотревшись, указала на пустой ящик у стены, недалеко от входа в зал ожидания.

– Вот ваша точка. Садись, – толкнула она Таню к ящику. – Маруся и я будем рядом. Начинай.

– Начинай что? – растерянно спросила Таня.

Маруся тихо вздохнула, села рядом и, опустив глаза, тоненьким, жалобным голоском запела:

«У кошки четыре ноги,

Позади у нее длинный хвост…»

Песенка была унылой, но-детски простой, идеально вписывающейся в общий хор бедных детей. Таня, стоя с протянутой фуражкой, слушала, как Люся монотонно бубнила: «Но трогать ее не моги… за ее малый рост… малый рост…»

Таня попыталась открыть рот, но голос не шёл. Стыд жёг её изнутри.

– Петь, что ли, разучилась? – прошипела Люся, появившись сбоку. – Давай!

Таня сглотнула комок в горле и запела. Сначала еле слышно, потом громче. Она не пела, а выдыхала боль, и от этого её голос, чистый и звонкий, вопреки всему, пробивался сквозь шум. Несколько прохожих замедлили шаг. Одна женщина, с истощённым лицом и узелком в руках, остановилась и с жалостью покачала головой.

– Господи, дитятко… – Она порылась в кармане, нашла медную монетку и бросила её в фуражку.

Это была первая, чужая, подаянием полученная копейка в жизни Тани. Она почувствовала, как горит лицо.

Час тянулся мучительно. Монеток набралось штук пять, да ещё какой-то купец, проходя, бросил в шляпу грязный носовой платок. Маруся, наблюдая из-за колонны, хмурилась.

– Тоска зелёная… – проворчала она, выйдя из укрытия.

– Ладно, пойдём, хоть в кости с тем бедолагой сыграем, – буркнула Люся. – Может, повезёт больше.

– А Таня? – спросила Маруся.

– Пусть пока поёт. Ничего с ней не случится. Мы надыбаем чего и вернёмся.

Они ушли, растворившись в толпе. Таня осталась на ящике одна. Шум вокзала обрушился на неё с новой силой. Она чувствовала себя крошечной, потерянной щепкой в этом бурлящем море из людей.

От нечего делать, чтобы заглушить страх, она снова достала письмо. Чернила немного расплылись от сырости, но слова были видны. Она подобрала горсть щепы с земли, отобрала самый удобную палочку, макнула в чернильницу, которую носила за пазухой, на обратной стороне вывела дрожащей рукой:

«P.S. Отец, будь осторожным и заботься о себе на войне. Знаю, там опасно, но я верю, что ты сильный и справишься со всеми трудностями ради меня. Я очень-очень сильно жду тебя.»

Она только свернула листок, как над ней нависла тень.

– Стоять! Попалась, паразитка!

Милиционер. Молодой, с жёсткими, недобрыми глазами. Он уже схватил её за рукав.

– Не знала, что прошение у прохожих запрещено законом? Ну, что делать с тобой будем, иждивенка?

Ужас сковал всё тело девочки. Таня не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова. Милиционер выхватил фуражку, перетряхнул содержимое, забрал монеты, а платок с отвращением швырнул на землю.

– Вот, проказа… Ещё и шутить удумала! Идёшь со мной!

– Но я ничего не делала… – прошептала Таня.

– А с этим в околотке разберёмся!

– Пустите меня!

– Ишь какая! Тогда сразу в приют! Там тебе быстро мозги вправят!

Он потащил её за собой. Таня отчаянно упиралась, слезы наконец хлынули из глаз. Вокруг уже начали собираться зеваки.

И в этот момент чей-то звонкий, насмешливый голос разрезал гул толпы:

– Вот ты где!!!

Из-за спины милиционера, словно из-под земли, вынырнула Надя. Она шла быстро, размашисто, с такой озабоченной миной на лице, будто искала родную сестру полжизни.

– Гражданин начальник, спасибо, что нашли мою дражайшую сестрицу! – Надя лихо, по-военному, щёлкнула каблуками, хотя на ногах у неё были стоптанные башмаки.

Милиционер остановился, смерил её подозрительным взглядом.

– Сестрицу?

– А то как же! – Надя хлопнула себя по лбу. – Видите ли, я отлучилась на пару минут – за хлебом. Простояла в огромной очереди. Пересчитала талоны, спохватилась – а её и след простыл! Но как хорошо, что она догадалась встретиться со мной на нашем любимом месте!

Надя с очаровательной улыбкой потянулась за фуражкой в руках милиционера. Тот инстинктивно отдернул руку.

– Кого ты дуришь? – рыкнул он.

– Побей меня гром! – Надя возвела глаза к небу. – Всё так и было. Так ведь, Лидочка?

Она подмигнула Тане. Та, онемев, только смотрела на неё широкими глазами. Надя незаметно дёрнула её за рукав.

– Ну, ты хоть кивни для приличия! – прошептала она.

Таня судорожно кивнула. Милиционер недоверчиво хмыкнул.

– Саму-то как звать? Что-то рожа твоя больно знакома…

– Но-но, что за грубости, в самом деле, – обиженно надула губки Надя. – Тут же дети.

Она ловко обошла его, по пути похлопала по нагрудному карману гимнастёрки.

– Конечно, конечно, документы. Сейчас найду… Сию секунду…

Она начала шаровать по карманам своей куртки, всё больше приближаясь к Тане. Наклонилась, будто что-то уронила, и прошептала так тихо, что услышала только Таня:

– Когда я скажу «бобик» – беги.

– Куда? – еле слышно выдохнула Таня.

Надя не ответила. Она «нашла» в кармане поношенный, но вполне солидный портмоне.

– Должно быть, в кассе оставила. Но знаете что, гражданин начальник, чтобы не отвлекать вас от службы, может, выпишете мне штраф? Я с превеликой радостью заплачу…

Милиционер, однако, уже полез в свой карман. Его лицо исказилось.

– Ах ты, морда… Я тебя помню! Ты же та сопля, что в прошлом месяце у старшины часы стащила! И это… – Он тыкнул пальцем в Танину сторону. – Мой кошель! Ну все, ты сейчас огребешь!

Надя вздохнула, будто сожалея. Она улыбнулась во весь рот, подмигнула Тане и крикнула:

– Попробуй заверни… Бобик!

И швырнула портмоне прямо в лицо милиционеру.

Таня рванула с места, как ошпаренная. В ушах зазвенело от дикого рёва сзади: