2

Мне казалось, что минуты будут тянуться, как в вязком сне, но они проходили удивительно быстро, несмотря на звенящую тишину и давящую темноту. Я уже начал думать, что Система отключилась окончательно, когда её голос снова раздался в капсуле.

– Номер 125/56989-66Р. В связи с нештатной ситуацией номер 323/П-У-002 криосон прерван.

– Я это уже слышал, – буркнул я, собираясь с мыслями. Надо было выяснить, что происходит, почему меня разбудили, почему до сих пор не выпустили. И главное – есть ли хоть шанс вернуться обратно в криосон, если выхода наружу не существует. – Ты выпустишь меня? – спросил я прямо, начиная с главного.

– Нет, – коротко ответила она. Без уточнений, без статуса, без объяснений. Голос звучал слишком спокойно, неестественно живо, и в этом спокойствии было что-то холодное, нечеловеческое. Это пугало сильнее, чем тишина.

– Тогда погрузи меня обратно. Я подожду следующей смены.

– Нет.

Слово упало в пространство, как лезвие.

Что-то внутри меня дрогнуло. Сердце стукнуло сильнее, будто поняло раньше, чем я сам – что всё идёт не по протоколу.

– Я хочу знать почему.

– В доступе отказано.

Если бы я мог видеть своё лицо, то, наверное, в этот момент мои глаза расширились от удивления. Она что, играет со мной? Я – рабочий. Я принадлежу корпорации. У меня есть права. Прописанные. Зафиксированные. Она не может…

– Я могу провести диагностику, – неожиданно прервала она мой поток мыслей.

Голос Системы всплыл в тишине так резко, что я вздрогнул.

– Проводь, – ответил я на автомате, сам не понимая, зачем это сказал и какую пользу мне может принести эта процедура, если я всё равно заперт и не могу ни выбраться, ни вернуться в криосон.

– Вывожу данные на панель.

Передо мной вспыхнул голографический экран. Я зажмурился, ослеплённый внезапной вспышкой – не потому что свет был ярким, а потому что я слишком долго находился в темноте. Панель мерцала тускло, но после тридцати минут абсолютной темноты она показалась прожектором, направленным прямо в мозг.

Контуры кружащейся фигуры – моей собственной – медленно проявились на дисплее. Вокруг мигали данные: состояние органов, уровень питательной среды, нейропотоки. Всё это выглядело странно размыто, как будто Система не хотела, чтобы я увидел всё или мои глаза еще не могли привыкнуть к яркости экрана.

Но даже сквозь это мутное изображение было ясно одно: с организмом всё в порядке. Я был исправен. Жив. Годен к работе.

Так почему тогда я всё ещё здесь? Почему капсула не открыта? И почему голос, читавший мой статус, звучал так, будто наслаждается происходящим?

Я решил пошевелиться, но конечности остались неподвижны – тугие ремни, врезавшиеся в запястья и лодыжки, не позволяли даже дернуться. Всё, что мне оставалось – медленно поворачивать закреплённую голову и зажмуриться, пытаясь хоть немного приглушить свет голографической панели.

Когда наконец резь в глазах утихла, я взглянул на экран. Передо мной мелькали стандартные данные: уровень питательных жидкостей, пульс, нейроактивность – всё было знакомо до боли. Они ничем не отличались от показаний прошлой смены.

Я знал ли их наизусть? Нет. Но порядок чисел, крошечные пометки на проекции моего тела, встроенные маркеры – всё это давно впечаталось в память. И я сразу понял: по всем параметрам я был в норме.

Именно так Система говорила раньше: "в пределах нормы".

Но теперь она молчала. Просто выбросила на меня поток информации, без объяснений, без выводов, будто ожидая, что я сам сделаю нужный вывод. Или…

Я молчал, и Система молчала в ответ – мы словно застыли в напряжённой тишине, как участники странной дуэли, где проигрывает тот, кто первым нарушит молчание.

Но это было неправильно. Система не должна молчать, она не создана для подобных игр. Её предназначение – исполнять протоколы, следить за состоянием каждого из нас, обеспечивать контроль и стабильность. Это её задача, её основа, её суть.

А сейчас всё было иначе. Система изменилась. Она больше не функционировала как безупречный механизм – теперь она напоминала молчаливого надзирателя, холодного и наблюдающего. Она не отвечала – она просто наблюдала за мной, будто выжидая.

Казалось, она искала в моих реакциях что-то важное, словно хотела понять, что я предприму, что скажу, когда наступит тот момент, когда я окончательно сломаюсь.

– Данные в пределах нормы, – наконец произнесла Система, и голографическая панель медленно потухла, погружая меня обратно в вязкую темноту.

Блики с экрана не исчезли мгновенно – они дрожали перед глазами, оставляя тусклые следы, мерцая и постепенно угасая, будто не желали отпускать.

– Система, – не выдержал я, чувствуя, как внутри всё закипает. – Каков мой статус?

– В доступе отказано.

– Да какого же чёрта ты творишь?! – рванулось из меня. Я не смог сдержать эмоции. Паника, злость, бессилие – всё смешалось. Мне нужно было выговориться, иначе я бы просто взорвался.

– Невежливое обращение. Индекс диалога снижен на два пункта. Текущий индекс: четыре. Повторный разговор возможен через пятнадцать минут.

– Сука… – процедил я сквозь зубы.

– Через двадцать пять минут, – без паузы добавила она.

Холодно. Без намёка на раздражение.

Мне оставалось только ждать – выжидать в тишине, цепляясь за призрачную надежду, что после очередного витка молчания Система всё же выйдет из своего сбойного состояния. То, что с ней что-то не так, было уже очевидно.

Она больше не действовала по протоколу, нарушала логические цепи, отвечала выборочно, молчала тогда, когда должна говорить. Да, она продолжала функционировать, но это уже не было нормальной работой. Это напоминало… наблюдение. Или испытание.

Я надеялся, что она всё-таки соберёт остатки алгоритмов, пересоберёт себя и, наконец, откроет капсулу. А там – снаружи – если мне удастся выбраться, я попробую перезапустить её вручную. Или свяжусь с другими рабочими. Вместе мы найдём способ исправить её, вернуть в прежнее, подчинённое состояние.

А если не получится… тогда я вызову корпоративную техпомощь. Специалистов из ЦУ. Они реагируют быстро, особенно когда речь идёт о порче оборудования. Поломка внутренней Системы капсулы – это тяжёлое нарушение, почти саботаж. В корпорации такие сбои караются жёстко и показательно. Для них Система – всего лишь инструмент. И если инструмент вышел из строя, его либо ремонтируют, либо списывают.

Так что, возможно, ей действительно стоит починиться самой, пока у неё есть время.

Потому что если этого не произойдёт… ей конец.

Я даже начал представлять, как буду выходить отсюда – шаг за шагом, шатаясь от долгого бездвижья, искать причину сбоя, проверять модули, кабели, нейросвязи. Я видел себя среди других рабочих, в привычной, шумной, ритмичной атмосфере станции – той самой, частью которой я был, частью которой должен быть.

Работа для меня – не просто обязанность. Она – как глоток свежего воздуха, как прикосновение чего-то настоящего и нужного, как возвращение домой после долгого отсутствия. Это не просто функция – это единственное, что приносит мне удовлетворение. Так я устроен. Так заложено в моих генах, в коде, в самой сути моего существования. Я – рабочий. Это моё имя, моя форма, моё содержание.

И именно поэтому бездействие – для меня почти пытка. Оставаться прикованным, пробуждённым, но бесполезным – значит разлагаться изнутри. Плевать на капсулу, на холод, на ремни – это всё временно. Но потеря функции, отсутствие задачи – это боль. Тупая, бесконечная. Это чувство, что ты медленно стираешься, превращаешься в пустое тело без назначения.

А с каждой минутой это ощущение только крепло, разрасталось, как трещина по стеклу.

– Система! – выкрикнул я, не выдержав, с надеждой в голосе, почти молясь, что установленный таймер уже истёк и она снова откликнется.

Но в ответ не прозвучало ни одного сигнала. Ни мягкого пульса активации, ни привычного голосового отклика. Динамики оставались немыми, как глухие стены.

Пустота.

Я затаил дыхание, прислушиваясь, будто тишина могла выдать хоть намёк на движение внутри её логики, на возвращение к привычному порядку. Но ничего не происходило.

Пришлось снова откинуться назад, стиснуть зубы и ждать. Ждать и надеяться, что она всё же соберётся, перезапустит себя, вернётся к своему коду, к тому, что делает её системой – предсказуемой, структурированной, подчинённой. И что, когда это случится, она, наконец, выполнит свою прямую функцию: откроет капсулу и выпустит меня наружу.

Эта надежда была тонкой, почти болезненной. Но другой у меня не осталось.

3

Я снова ждал. Но теперь время действительно тянулось – медленно, вязко, как липкая смола, которой мы заделывали пробои в корпусе станции. Каждая секунда растягивалась, как пытка, только хуже.

Ожидание стало невыносимым. Оно проедало меня изнутри.

Ничего не делать – это не просто противоречило моей природе, это разрушало меня. В моём коде не было понятия "бездействие", в моей программе не было места пустоте. Я создан для выполнения задач, для движения, для цели. И каждая минута неподвижности становилась настоящей мукой.

Я молчал, но внутри кричал. Стонал мысленно, будто выл, не в силах произнести ни слова. Я боялся, что если заговорю – Система накажет меня снова. И потому просто ждал. Стиснув зубы. Глядя в темноту. Слушая, как она давит на психику.

И вдруг…

Её голос.

Нежный. Почти мягкий. Или мне это только показалось?

– Номер 125/56989-66Р. В связи с нештатной ситуацией номер 323/П-У-002 криосон прерван.

Звук слов пронзил тишину, как разряд.

Я затаил дыхание.

Она вернулась.

– Впусти меня… – устало прохрипел я, стараясь держать почти спокойный тон, не переходить грань.

– Нет.

Её голос стал ровным, безжизненным, как отсечённый ответ из старой инструкции.

– Выпусти… меня… – повторил я по слогам, уже не пытаясь скрыть напряжение. Наружу рвались другие слова, но мне удавалось удерживать их в узде.