ГЛАВА 3: «ПРОГУЛКА ПО ГОРОДУ»

Коля вернулся из архива поздно вечером, когда серое, промозглое небо уже начало темнеть, наливаясь свинцовой тяжестью, и первые, редкие капли холодного, колючего дождя забарабанили по карнизам и пожухлой листве, устилавшей дорожки сада. Он шел быстро, почти бежал, прижимая к груди драгоценную находку — старую, потрепанную папку с ксерокопиями документов из специального хранилища, среди которых была та самая, написанная рукой Григория Громова записка и нарисованная на коже карта древних капищ. Возбуждение от открытия боролось в нем с глубоким, всепроникающим холодом страха, который, казалось, поселился в его груди навсегда и теперь лишь усиливался с каждым новым шагом, с каждым новым знанием, с каждым новым подтверждением того, что их борьба далека от завершения. Он чувствовал, как папка пульсирует в его руках, словно живой организм, словно сами бумаги, пропитанные древним знанием, вибрировали в такт тому далекому, непрерывному гулу, что доносился из-под земли.

Аня ждала его на кухне. Она сидела на том же месте, где он оставил ее утром, и, казалось, не сдвинулась ни на дюйм за весь день. Перед ней стояла все та же кружка с остывшим чаем, на поверхности которого теперь плавала не просто пленка, а целые сгустки чего-то черного, маслянистого, напоминающего свернувшуюся кровь. Увидев брата, она подняла голову, и в ее глазах, в этой страшной, бездонной глубине, Коля прочитал тревогу, смешанную с проблеском надежды.

— Ты нашел что-то? — спросила она тихо, и голос ее прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она не спрашивала, где он был и почему так долго — она знала, что он ходил в архив, и понимала, что только очень важная причина могла заставить его задержаться там на целый день.

— Нашел, — ответил Коля, сбрасывая мокрую куртку на лавку и кладя папку на стол. Он старался говорить спокойно, но руки его дрожали, когда он раскрывал ее и доставал ксерокопию записки Григория. — Смотри. Это то, что мы искали. То, чего не было в дневнике прадеда. Это писано рукой самого первого ключника. Он знал, как запечатать Гниль. Он знал, но не смог. Или не захотел.

Аня взяла листок и начала читать, и Коля видел, как с каждым прочитанным словом лицо ее становится все бледнее, а дыхание — все прерывистее. Она дошла до строк о добровольной жертве и замерла, и рука ее, державшая листок, опустилась на стол, словно налитая свинцом.

— Тридцать три души, — прошептала она, и в этом шепоте было столько ужаса и отчаяния, что Коля невольно вздрогнул. — Добровольно. Целый род. Все, кто был до нас, и все, кто будет после. Это не выход, Коля. Это безумие. Это то же самое, что и Жатва, только изнутри.

— Это единственное, что мы знаем наверняка, — возразил Коля. — Единственная зацепка. Возможно, есть и другой способ, о котором Григорий не знал, или о котором умолчал. Но чтобы его найти, нам нужно узнать еще больше. Нужно найти то самое место, «где началась тьма», о котором он пишет. Нужно пойти туда. И нам понадобится помощь.

— Чья помощь? — спросила Аня, поднимая на него глаза. — Ты же видел, что творится в городе. Все, кто еще не стал пустым, прячутся по домам и боятся выходить на улицу. Кто нам поможет? Тетя Зина? Баба Шура? Они сами на грани.

Коля хотел ответить, но его перебил звук, донесшийся из прихожей. Тихий, шуршащий звук, похожий на шелест ткани. Халат на вешалке шевельнулся. Не просто колыхнулся, как от сквозняка, а именно шевельнулся — рукав его приподнялся и вытянулся в сторону кухни, словно приглашая их выйти. И в тот же момент из подвала, приглушенный толщей земли и камня, донесся гул Хора, ставший на мгновение громче и отчетливее, словно невидимый дирижер взмахнул палочкой, призывая проклятые души петь громче.

Аня и Коля переглянулись. Страх, липкий, животный, сжал их сердца ледяными пальцами, но вместе с ним пришла и решимость. Они не могли больше оставаться в этом доме, в этой давящей, пропитанной Гнилью атмосфере, где каждый шорох, каждый скрип, каждый вздох напоминал им о том, что они в ловушке. Им нужно было выйти наружу, на воздух, в город, чтобы проветрить головы, собраться с мыслями и, возможно, самим увидеть то, о чем говорила Аня — масштабы того бедствия, которое медленно, но неумолимо охватывало Щегловск.

— Пойдем прогуляемся, — предложил Коля. — Заодно посмотрим, что творится в городе. Ты говорила, что люди странные. Я хочу увидеть это своими глазами. И... нам нужно найти эту девушку.

— Какую девушку? — не поняла Аня.

— В архиве, — пояснил Коля, накидывая куртку. — Я видел ее мельком, когда уходил. Она заходила туда сразу после меня. Молодая, с короткими волосами, с рюкзаком. Спрашивала у тети Зины какие-то документы. По истории края. Я не знаю почему, но мне показалось... мне показалось, что это не случайно. Что она может быть как-то связана со всем этим. Или, по крайней мере, может помочь.

Они вышли из дома. Вечерний воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой, дымом из печных труб и тем самым, едва уловимым, сладковатым запахом Гнили, который теперь, казалось, пропитал собой каждый уголок этого проклятого города. Улицы были пустынны и безлюдны, что для вечера пятницы было, мягко говоря, необычно. Редкие прохожие, попадавшиеся им навстречу, двигались странно — медленно, плавно, словно преодолевая сопротивление невидимой, но очень плотной среды. Они не смотрели по сторонам, не реагировали на оклики, их лица были бледны и лишены всякого выражения, а глаза, широко открытые и немигающие, смотрели куда-то вдаль, сквозь стены домов, сквозь сам этот мир, в ту самую точку на горизонте, где за темной полосой леса скрывалось древнее капище.

Они прошли мимо продуктового магазина, двери которого были распахнуты настежь, но внутри не было ни души — только ветер гонял по грязному полу обрывки упаковок и старые, пожелтевшие газеты. Прошли мимо автобусной остановки, где на покосившейся, заржавевшей скамейке сидела женщина в легком, не по погоде, пальто и домашних тапках. Она смотрела прямо перед собой пустыми, невидящими глазами, и по ее подбородку, оставляя темный, влажный след, стекала тонкая струйка черной, маслянистой жижи. Она не замечала ни дождя, ни ветра, ни их присутствия. Она была пустой.

Они прошли мимо старого, покосившегося газетного киоска, внутри которого, за мутным, немытым стеклом, сидел продавец — мужчина лет сорока с абсолютно седыми волосами. Он не был пустым в привычном смысле. Он был живой. Но его глаза... Его глаза были широко открыты и полны такого концентрированного, незамутнённого ужаса, какого Аня не видела никогда. Он смотрел прямо перед собой и беззвучно, одними губами, повторял одно и то же слово, снова и снова. Коля, присмотревшись, разобрал: «Поют... поют... поют...». Он не пел в Хоре — он его слушал. Был обречён слушать, не имея ни возможности присоединиться, ни сил сопротивляться. Это была не смерть души, а её бесконечная, непрекращающаяся пытка. Аня поспешно отвернулась и ускорила шаг. Это было страшнее любых пустых.

Аня крепче сжала руку Коли. Он чувствовал, как дрожат ее пальцы, холодные и напряженные. Это зрелище, эта медленная, неотвратимая агония города, была страшнее любых монстров из подвала. Это была смерть, которая приходила не с косой, а с тихой, убаюкивающей колыбельной, лишая людей воли, разума, души, оставляя вместо них лишь бездушные, пустые оболочки, покорно ждущие своего часа, чтобы присоединиться к Хору. Но были и те, кто не становился пустыми, а застревал где-то между — живые, но сломленные, слушающие зов, не в силах ни подчиниться, ни сопротивляться. Эти были самыми страшными, потому что в их глазах еще теплилась искра разума, искра понимания того, что с ними происходит, и эта искра была источником бесконечной, нечеловеческой муки.

— Вот видишь, — прошептала Аня, и голос ее дрожал. — Ты видишь? Это то, о чем я тебе говорила. Гниль уже здесь. Она расползается. И скоро весь город будет таким. Одни пустые. Один бесконечный Хор. Или одни безумные, запертые в своем ужасе.

— Мы остановим это, — сказал Коля, хотя сам не до конца верил в свои слова. Он должен был сказать это, чтобы поддержать ее, чтобы дать ей надежду, пусть даже призрачную, пусть даже ложную. Потому что без надежды они были обречены. — Мы найдем способ. Мы должны.

Именно в этот момент, когда они уже собирались повернуть обратно к дому, Коля заметил ее. Ту самую девушку из архива. Она стояла на другой стороне улицы, у входа в краеведческий музей, и, прищурившись, рассматривала выцветшую афишу, извещавшую о какой-то давно прошедшей выставке. На ней была та же старенькая куртка, за спиной — тот же рюкзак с торчащим тубусом. Ее короткие светлые волосы были влажными от мороси, но она, казалось, не замечала этого, полностью поглощенная своим занятием.

Коля, не отдавая себе отчета в том, что делает, потянул Аню за руку и направился через улицу прямо к ней. Что-то в этой девушке было не так — не так, как в пустых, но и не так, как в обычных, живых людях. В ней чувствовалась какая-то особая энергия, какая-то внутренняя сила и любопытство, которые не вязались с этой всеобщей апатией и угасанием. Приблизившись, он увидел, что она рассматривает карту города, на которой были отмечены старые, исторические здания. Одно из них было обведено красным карандашом — дом на улице Заречной, 15. Их дом.

— Простите, — обратился к ней Коля, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более дружелюбно и безобидно. — Мы с вами, кажется, сегодня виделись в архиве? Я вас запомнил. Вы ищете что-то конкретное?

Девушка вздрогнула и обернулась, и Коля увидел ее глаза — живые, ясные, светло-серые, с легким прищуром. В них не было и намека на ту страшную, засасывающую пустоту, которую он уже привык видеть в глазах горожан. В них горел огонек неподдельного любопытства и исследовательского азарта. Она смотрела на него и на Аню без тени страха или подозрения, скорее с интересом, как смотрят на неожиданную, но приятную находку.

— Да, — ответила она, и голос ее прозвучал бодро и энергично, резко контрастируя с давящей, унылой атмосферой города. — Я пишу диплом по краеведению. Тема — «История и архитектура старых усадеб Щегловского уезда». Ищу информацию по одному конкретному дому. Говорят, он самый старый в городе, еще с восемнадцатого века. Построен каким-то Громовым, первым поселенцем. Вы, случайно, не знаете, как туда пройти? А то у меня карта старая, тут одни сплошные неточности. Улица Заречная, дом пятнадцать.

Она улыбнулась, и улыбка эта была открытой, искренней и до странности беззаботной, словно она не замечала ни мрачного запустения вокруг, ни пустых, застывших фигур, ни того сладковатого, тошнотворного запаха, что пропитал весь город. Она была словно из другого мира — мира, где еще оставались нормальные, живые люди с их простыми, человеческими интересами.

Аня и Коля переглянулись. Это было невероятно. Это было похоже на насмешку судьбы или, наоборот, на подарок. Девушка, которая ищет их дом, их проклятый, страшный дом, даже не подозревая о том, что скрывается за его стенами. Она была здесь, перед ними, сама того не ведая, втянутая в орбиту их страшной тайны.

— Вы не поверите, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес Коля, глядя ей прямо в глаза. — Но мы — Громовы. И мы живем в этом доме. Меня зовут Коля. Это моя сестра, Аня. А вы... вы, наверное, единственный человек в этом городе, который может нам помочь. И, возможно, мы — единственные, кто может помочь вам. Потому что то, что здесь происходит... это совсем не то, что кажется на первый взгляд. И если вы хотите узнать настоящую историю этого дома, историю, которая не входит ни в одну дипломную работу... вам придется пойти с нами.

Улыбка на лице Светы медленно угасла, сменившись выражением настороженности и острого, жгучего любопытства. Она посмотрела на Колю, на Аню, на их бледные, осунувшиеся лица, на их полные страха и надежды глаза, и что-то в их облике, в их голосах, в той давящей, мрачной атмосфере, что их окружала, заставило ее поверить. Она поняла, что это не розыгрыш и не сумасшествие. Она столкнулась с чем-то настоящим. С чем-то страшным и древним. И ее исследовательский инстинкт, ее любопытство, ее жажда знаний оказались сильнее страха.

— Хорошо, — сказала она, поправляя лямку рюкзака и глядя на них с вызовом и решимостью. — Я пойду с вами. Рассказывайте. Что здесь, черт возьми, происходит? И при чем тут старый особняк на Заречной?