Один из водителей, пожилой армянин лет шестидесяти пяти, с седой бородой и добрыми глазами, молча кивнул, когда Айк открыл дверь его машины. В этом жесте было что-то особенное – без слов, по-армянски понятно. Не нужно было объяснять, куда ехать, – водитель, словно прочитав мысли, плавно тронулся с места, направляясь в город. В салоне пахло кожей и немного бензином – тот самый запах, который Айк помнил с детства. В колонках тихо играла грустная армянская музыка, и эти знакомые мелодии возвращали его в прошлое, когда он был семнадцатилетним юношей, покидающим родной дом в поисках новой жизни.

Машина быстро двигалась по знакомой дороге, а Айк смотрел в окно, пытаясь сопоставить воспоминания с реальностью. Город изменился, но в этих улицах по-прежнему жила душа его молодости, которая ждала его все эти тринадцать лет.

Въезжая в город, Айк оцепенел от открывшейся перед ним картины. Повсюду, куда ни падал взгляд, простиралось море человеческих страданий. Беженцы заполонили площадь, превратив её в огромный временный лагерь. Сотни, а может, и тысячи измученных людей расположились прямо на холодном бетоне, словно это была их последняя надежда на приют. Кто-то сидел на потрёпанных рюкзаках, другие расстелили тонкие одеяла прямо на голом полу, пытаясь создать хоть какое-то подобие уюта. Рюкзаки и чемоданы служили им и подушками, и стульями, и кроватями. Лица у всех застывшие в немом отчаянии, в глазах – пустота и потерянность.

Площадь Республики превратилась в палаточный городок. Полицейский в форме с погонами старшего лейтенанта что-то объяснял семье переселенцев, указывая на карту города. Рядом волонтёры раздавали пайки: хлеб, консервы, воду. Беженцы выстраивались в длинные очереди, стараясь не толкаться, хотя голод и усталость делали своё дело.

Из радио остановившейся рядом машины донеслись сводки новостей, словно подчёркивая всю трагичность происходящего:

– …Продолжается эвакуация мирного населения из зоны конфликта. По последним данным, более ста тысяч человек нашли временное убежище в различных городах Армении. Власти призывают граждан проявить солидарность и оказать помощь вынужденным переселенцам…

Автомобиль плавно замедлил ход, бесшумно подъехав к медицинскому учреждению. Фары выхватили из полумрака строгие контуры здания, его высокие окна и массивную входную дверь. Айк молча расплатился с водителем, его пальцы слегка дрожали, когда он отсчитывал купюры.

Выйдя из такси, он полной грудью вдохнул свежий воздух. Каждый шаг ко входу в больницу давался с трудом, будто ноги увязали в невидимом болоте растерянности и беспокойства. Сердце билось неровно, то ускоряясь, то замедляясь, словно пытаясь предупредить его о чём-то важном. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой, но он гнал их прочь, стараясь сосредоточиться на единственной цели – увидеть брата.

У палаты его встретили родители. Мариам, шестидесятилетняя мать, выглядела измученной, а Миша, отец, которому было шестьдесят два, не скрывал своего разочарования.

– Где ты был все эти тринадцать лет? – резко спросил отец, его голос дрожал от обиды.

– Не время и не место для этого, – тихо, но твёрдо перебила его Мариам, бросив на мужа укоризненный взгляд.

Айк хотел было войти в реанимацию, но медсестра преградила ему путь.

– Посещения запрещены, – строго произнесла она.

Мариам, не теряя времени, подошла к медсестре.

– Пожалуйста, позвольте ему увидеть брата, – умоляюще произнесла она. – Может быть, это их последняя встреча. Братья должны увидеться.

Медсестра колебалась, но в конце концов уступила.

– Только недолго, – предупредила она, отходя в сторону.

Айк вошёл в реанимацию. Тигран лежал без сознания, подключённый к различным аппаратам. Его лицо было бледным, а дыхание – едва заметным. Айк подошёл ближе, чувствуя, как сжимается сердце. Когда Тигран наконец открыл глаза, Айк замер. Брат был жив, но насколько? В его взгляде читалась такая глубокая усталость и боль, что у Айка перехватило дыхание. Он взял руку Тиграна, чувствуя, как слабо пульсирует вена под его пальцами.

– Тигран… – прошептал Айк, не в силах сдержать слёзы. – Я здесь. Я с тобой.

Тигран слабо улыбнулся, но в этой улыбке было столько безнадёжности, что Айк понял: он должен быть сильным ради брата.

– Привет, Тигр, – снова прошептал Айк, стараясь вложить в голос как можно больше тепла и уверенности.

Тигран лишь моргнул в ответ, не в силах произнести ни слова. Его губы едва заметно дрогнули, словно он пробовал что-то сказать.

– Ну хоть порычи, а? – попытался пошутить Айк, но смех застрял в горле.

Тигран слабо покачал головой, опуская веки.

– Зачем ты туда попёрся, Тигра? Не твоя это война, – голос Айка надломился.

– А чья? – едва слышно прохрипел Тигран, открывая глаза.

– Тех, кто живёт в Карабахе. У тебя жена, две дочери…

– Мы все один народ, брат. Неважно где. Везде, где истребляют мой народ, – моя война, – ответил Тигран тихо, но твёрдо.

– Тигра! Мы не можем воевать вечно! Надо жить! И радоваться жизни! – воскликнул Айк, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

– Помнишь, в детстве отец читал нам сказку про братьев? – неожиданно спросил Тигран.

– Про братьев? – Айк напряг память.

– Собрал отец сыновей, – начал Тигран, – дал им по прутику и велел сломать. Братья легко справились с этим. А потом отец сложил прутики в веник и сказал: «А ну, сломайте!» Не могут. Все мы такие прутики сейчас, понимаешь? А должны стать веником.

Веки Тиграна медленно опустились. Аппараты запищали тревожнее. В палату ворвалась медсестра, за ней – два врача. Айк застыл, наблюдая за суетой вокруг. Медсестра вывела Айка в коридор, где его взгляд встретился со взглядом матери. Она не проронила ни слезинки, но в глубине её глаз таилось такое бездонное отчаяние, что Айка бросило в жар. Неподалёку, словно тёмная грозовая туча, сидел отец – его хмурый взгляд исподлобья прожигал сына насквозь.

Тянулись мучительные дни, наполненные болью и ожиданием неминуемого. Каждый час словно застывал в воздухе, превращаясь в свинцовую тяжесть на сердце.

И день, которого все так боялись и которого невозможно было избежать, всё-таки настал. Скорбная песнь – погребальный плач – разлилась над кладбищем, сливаясь с ритмичным стуком осеннего дождя. Серые капли, будто слёзы самого неба, барабанили по чёрным зонтам собравшихся, превращая свежую землю в зеркальную гладь всеобщей печали.

Город Вайк погрузился в траур, провожая в последний путь своего героя. Гроб, покрытый национальным флагом Армении, медленно опускался в сырую землю под монотонный голос священника, читающего заупокойную молитву.

Роза, супруга Тиграна, стояла неподвижно, прижимая к себе дочерей. Ануш, восьмилетняя малышка, всхлипывала, уткнувшись в материнское плечо. Старшая, Анаит, пыталась быть сильной, но слёзы предательски катились по её щекам. Они потеряли отца, защитника, опору – всё в один миг.

Айк стоял у края могилы, не в состоянии оторвать взгляд от гроба. В его голове всё ещё звучали последние слова брата, его твёрдая вера в спаянность народа, его непоколебимая решимость защищать то, во что он верил. Сказка о прутьях и венике, которую Тигран рассказал перед смертью, теперь обретала новый смысл – смысл жертвы и единства.

Отец, всё такой же грозный и непреклонный, стоял неподалёку, его взгляд был устремлён вдаль, в какую-то невидимую точку за горизонтом. В его глазах читалась гордость за сына и неизбывная боль утраты. Мать, казалось, постарела на десятилетия за эти несколько дней. Её лицо, обычно излучавшее тепло и заботу, теперь выражало лишь бесконечную печаль и смирение перед судьбой.

Когда последняя лопата земли упала на гроб, люди начали расходиться. Жизнь продолжалась, но для семьи Тиграна она уже никогда не будет прежней. Остались только воспоминания, его слова, его убеждения и долг – жить так, как он учил: сплочённым народом, сильным, который невозможно сломать.

ГЛАВА 3. ЭХО ТРАГЕДИИ

Просторный зал родительского дома хранил дух советской эпохи. В центре комнаты возвышался массивный дубовый стол, укрытый белой скатертью с вышитой каймой. Вокруг него расположились стулья с гнутыми ножками, помнившие ещё детские годы Айка.

У стены высился монументальный сервант – гордость любой советской семьи. За помутневшими стеклянными дверцами хранилась лучшая посуда: пожелтевший хрусталь, фарфоровый сервиз с отбитыми краями и несколько старинных фотографий. По бокам серванта тянулись книжные полки, уставленные томами классиков и семейными альбомами.

В углу примостился усталый диван, обитый красной тканью. На нём лежали самодельные вышитые подушки. Рядом стояли два кресла с такой же обивкой, местами протёртой до основы.

Комод с резными узорами служил хранилищем семейных реликвий. На его полках теснились книги, фотографии и безделушки. Старый радиоприёмник иногда оживал, наполняя комнату треском и далёкими голосами.

Пол покрывал выцветший палас с поблекшим геометрическим узором. На одной из стен красовался ковёр с изображением леса и нескольких оленей. На остальных стенах с пожелтевшими обоями висели картины в простых рамках. В углу тикали механические часы, отсчитывая мгновения семейной истории.

Прошло десять месяцев со смерти Тиграна. Время, которое должно было принести облегчение, лишь глубже вонзало в душу Мариам свои острые когти. Она не могла избавиться от гнетущего ощущения, что её собственная судьба висит на тончайшей нити.

Её терзали тревожные видения – она постоянно твердила, что не доживёт до октября. Тяжёлые предчувствия, словно рой назойливых мух, кружились вокруг, не давая покоя ни днём ни ночью. Она говорила об этом всем: соседям, друзьям, случайным прохожим. Её настойчивые предупреждения звучали как заклинание.

Миша долго сопротивлялся идее организовать поминки раньше срока. Он считал это дурной приметой, бессмысленным нарушением традиций. Но когда увидел, как страдает Мариам, как её глаза наполняются слезами, он сдался.

Подготовка к поминкам стала для них обоих своеобразным ритуалом прощания не только с Тиграном, но и с собственными надеждами на спокойное будущее. Мариам с удивительной точностью продумывала каждую деталь, словно это было её последним делом на земле.

В широкой гостиной собрались близкие. За поминальным столом царила гнетущая тишина. Гости сидели, опустив головы, не зная, как нарушить это тягостное молчание. Воздух был пропитан горечью и унынием.

Постепенно разговор начал завязываться. Отец Миша, стараясь поддержать атмосферу, вспоминал светлые моменты из жизни Тиграна. Роза тихо рассказывала истории из их совместной жизни. Друзья Тиграна, Хорен и Роберт, делились эпизодами общих приключений.

Однако Айк оставался безучастным. Он сидел у окна в углу комнаты, его взгляд был устремлён куда-то вдаль. Голоса гостей доносились до него словно сквозь толщу воды, приглушённые и далёкие. Его душа всё ещё была там, в той угрюмой палате реанимации, где он в последний раз видел брата.

Вазген, шестидесятипятилетний родственник, заметив подавленное состояние Мариам, подошёл к ней и крепко обнял. Его тёплые слова утешения немного смягчили её страдания, хотя тревога в тёмно-карих глазах не исчезала.

Мариам производила впечатление хрупкой, почти невесомой женщины. Её худощавая фигура казалась слишком миниатюрной для её возраста, а тонкие черты лица подчёркивали бледность кожи. Тёмные волосы, собранные в строгий пучок, придавали её облику некую отстранённость.

– Тигран был замечательным человеком, – произнёс Роберт, пытаясь разрядить обстановку.

Он всегда находил слова поддержки в трудную минуту.

– Да, – тихо добавила Роза, – он был моей опорой.

Айк продолжал сидеть молча, погружённый в свои мысли. В его душе бушевала буря эмоций, которую он не мог, да и не хотел показывать окружающим. Горе его было слишком глубоким, слишком личным, чтобы делиться им с другими.

Комната наполнялась голосами, воспоминаниями, слезами и улыбками, но для Айка время остановилось. Он всё ещё жил в том октябре, когда его жизнь навсегда изменилась.

– Ничего, Мариам. Отомстим за твоего сына. Ещё заберём Арцах обратно, вот увидишь, – неожиданно процедил Вазген.

– Вазген, зачем ты говоришь такое? – печально спросила Мариам. – Опять войны хотите? Сколько ещё матерей должны пролить слёзы?

– А что же, мы всё должны простить этим туркам? Сколько они крови нашей выпили! Сколько земли нашей забрали! – продолжал Вазген. – Армения и так потеряла девяносто процентов своих земель!

– Все земли, которые Армения теряла, больше не возвращались обратно, так показывает история, – вмешался Роберт. – Так что не питайте ложных надежд касаемо Арцаха, дядя Вазген. Он уже навсегда отошёл к туркам, как Карсская область с легендарным Араратом.

– Их алчность не знает предела: выпьют ещё много крови и отберут последний метр земли, – с горечью сказал Хорен, опустошая рюмку.

– Не остановятся, ты прав, Хорен, – вторил Роберт, покачивая головой. – Эта саранча до конца будет давить, пока из дома тебя не выгонят и не пустят по миру. Хорошо, если жив останешься!

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, – мрачно произнёс Вазген.

– Вечная память тебе, друг! – с печальной торжественностью произнёс Роберт, подняв стопку к портрету, и выпил до дна.

– В любом случае нужно договариваться, – весомо добавил Хорен. – Дипломатия – это искусство находить компромиссы и обеспечивать безопасность своих интересов. И сейчас как никогда важно сохранить этот хрупкий баланс.

– Из слов не сваришь плов. Наш оппортунист премьер всю армию угрохал, пока договаривался. И что толку? – возразил отец, ударив кулаком по столу. – Арцах сдали, своих людей предали!

– Какой смысл сильному договариваться со слабым? – резко бросил Роберт, сверкнув глазами. – Если он в одночасье может всё забрать себе! Слабым просто диктуют условия, вот и всё. Настоящие переговоры ведутся только между равными, между теми, кто способен отстоять свои интересы и дать достойный отпор.

В разговор вновь вступил Хорен. Обвиняющим тоном он произнёс:

– Кто нас предал, так это Россия! Почему она за нас не вступилась?

В этот момент Айк вышел из своего мрачного оцепенения.

– Подожди-подожди, – прервал он. – Как она могла вступиться, когда твой дорогой, ненаглядный премьер-министр сам сказал, что Карабах – территория Азербайджана? Что же, Россия должна была пойти против армянских властей? Хватит искать виноватых! Всё, что происходит, – наших рук дело. Россия не обязана решать чужие проблемы. Вбей себе это в голову!

– Ты просто любишь русских, поэтому их оправдываешь! – недовольно высказался Хорен, отворачивая лицо.

Айк решительно кивнул. Он не любил конфликтов и предпочитал улаживать вопросы спокойно и рассудительно. Его манера поведения резко контрастировала с эмоциональным напором Хорена, создавая в помещении ощутимое напряжение, которое, казалось, можно было потрогать руками.

– Не буду отрицать моего братского отношения к русским… Я считаю Россию своей второй родиной. И твой упрёк совершенно неуместен.

– Хорен, пойми ты, наконец! – воскликнул Роберт, поворачиваясь к нему. – Если Россия сейчас начнёт помогать Армении, то это будет выглядеть, как современный крестовый поход. В России тюркская группа народов составляет десять процентов от всего населения. И в основном это люди, исповедующие ислам. Кто захочет, чтобы внутри страны начались межрелигиозные разборки? Никто… Поэтому не нужно втягивать Россию в нашу войну. Айк прав, Армения должна решать свои проблемы сама. Иначе быть не может.

– Вот когда американцы дадут нам гарантии – тогда турки точно дальше не пойдут.

Айк горько усмехнулся:

– Хорен, ты как ребёнок! – укоризненно произнёс он. – НАТО сама заварила всю эту сборную солянку, а ты хочешь каких-то гарантий от этих пиндосов? Америка находится в десяти тысячах километров от нас, а турки – за стеной. Пока твои америкосы сюда доберутся, нас всех уже перережут.

С этими словами Айк медленно поднялся. Его движения были почти автоматическими. Глаза казались остекленевшими, словно покрытые тонкой плёнкой тумана.

– Три мухи делили-делили каплю мёда, а потом хозяин взял и прихлопнул всех одним разом, – произнесла Мариам, обводя взглядом собравшихся гостей. Её голос звучал на удивление спокойно, будто она знала какой-то важный секрет, недоступный остальным.

– В каком это смысле? – нахмурившись, спросил Хорен, не понимая скрытого подтекста.

– Это басня такая, – пояснил Миша, покачав головой. – Автор – Туманян, если не ошибаюсь. Всё уже сто лет назад написали. Эх, молодёжь, ничего вы не знаете… – в его тоне проскользнула лёгкая укоризна.

– Значит, мы мухи, да? – задумчиво протянул Хорен. – А кто тогда хозяин?

В комнате повисла тяжёлая пауза. Каждый из присутствующих невольно задумался над аллегорией, заложенной в старой басне. История о трёх мухах вдруг приобрела совершенно новый, тревожный смысл, заставляя погрузиться в размышления о хрупкости их собственного положения.

Мариам, не говоря ни слова, пожала плечами, подняла глаза к потолку и тихо перекрестилась.

Айк вышел из комнаты. Его шаги эхом отдавались в пустоте коридора. Он направился в ту самую комнату, где когда-то, в далёком детстве, жил вместе с братом. Комната, хранящая столько воспоминаний, теперь казалась ему единственным местом, где можно было укрыться от тяжёлых мыслей и найти хоть немного покоя.

За окном монотонно стучал дождь, словно отсчитывая секунды в такт тому дню, когда они провожали Тиграна в последний путь. Каждая капля, ударяющаяся о стекло, отзывалась острой болью в сердце Айка. Он погрузился в воспоминания, и перед глазами одна за другой вставали яркие картины из детства: они с братом беззаботно играют в этой самой комнате, заливисто смеются во дворе, строят грандиозные планы на будущее, сидя на старой скамейке у дома.